Березанцева безразлично пожала плечами и остановилась около парадного подъезда красивого здания.
— Мы пришли!
Демьянов недоуменно огляделся. Оказывается, за разговором они незаметно для него оказались в Брюсовом переулке.
— Папа не спит, — кивнула девушка на два горящих окна на втором этаже. — Устали? Пойдемте, напою вас горячим чаем.
Предложение оказалось столь неожиданным, что Демьянов опешил.
— Как можно? — пролепетал он испуганно. — Так поздно!
Березанцева с иронией улыбнулась и распахнула дверь подъезда:
— Помнится, на квартире Садовского вы были куда решительнее!
Демьянов невольно покраснел.
— Все же поздно!
— Скорее рано.
Девушка решительно взяла Александра за руку и почти силой втащила в подъезд.
— Идите смело. Во-первых, папе вы почему-то понравились. А во-вторых, кто-то должен рассказать обеспокоенному отцу, что его любимая дочь была под охраной благородного рыцаря.
Глава двадцать первая
Молчаливый унтер-офицер в форме обершарфюрера СС завел «инженера» в маленькую комнату на втором этаже здания и, не произнеся ни слова, вышел, плотно затворив за собой дверь. Демьянов осмотрелся. Комната была почти пуста. Только стул и старая школьная парта у двери запасного выхода, ведущего неизвестно куда. Зато на крючке для одежды висели сразу два пистолета-пулемета MP-40, а к боковому наличнику двери был прислонен карабин 98k, весьма вероятно, с полной обоймой. Гейне внутренне усмехнулся такой незамысловатой провокации.
«— Очередная проверка, — подумал он. — Отчего так наивно? Или предлагают сразу покончить с собой? Глупо! Видимо, что-то придумали. Главное, не сорваться сейчас! Терпеть и ждать. Игра только началась».
На парте лежал обрывок старой газеты Völkischer Beobachter[26] за 5 августа 1941 года. Демьянов, чтобы как-то скоротать время, пробежал глазами статью нацистского пропагандиста, не имеющую начала и конца. Речь, судя по всему, шла об одном из многочисленных концентрационных лагерей, устроенных фашистами на наших оккупированных территориях.
«…Нам бросилась в глаза смесь наций, настоящий людской зверинец невероятной пестроты… — писал немецкий журналист. — Это является как бы частью многообразия огромного государства большевиков и смеси его народов, рас, сосредоточения низменного человечества, настоящих подонков человечества, того, что нужно Сталину».
Читать дальше Демьянов не стал и положил газету обратно, лег на сиденье старой парты, на которой чья-то неравнодушная и твердая рука вырезала перочинным ножом: «Солоха дура».
Разведчик даже не успел подумать о сложных отношениях автора данного эмоционального дендроглифа и безвестной Солохи, как входная дверь с треском распахнулась и в комнату ворвался толстый лысый старик в форме полковника царской армии.
— Ты чего здесь развалился, сволочь? — с места в карьер заорал тот, брызжа слюной ярости. — Я спрашиваю, почему ты развалился тут, как собака, среди оружия? Диверсант? Партизан? Кто ты?
Демьянов сел и с любопытством посмотрел на «ряженого клоуна».
— Инженер, — спокойно ответил он.
Спокойствие молодого человека еще больше распалило старика.
— А скажи мне, инженер, ты же с той стороны? Почему ты до сих пор не убил Сталина?
— Я?
— Да. Лично ты, мерзавец.
Демьянов поднялся с места и бесстрастно развел руками:
— Наверное, потому же, почему этого не сделали вы с этой стороны. Не смог.
Старик сжал кулаки и, потрясая ими перед лицом Гейне буквально заверещал высоким фальцетом:
[26] «Народный обозреватель».