— Ах да, — вспомнил Леон, — ты мне недосказал своего вывода. Ну, царевну Елену вызвали во дворец, что же из этого?
— А кто это устроил? — предвкушая торжество, спросил царевич.
— Не знаю! Вероятно… вероятно, боярыня… Хитрово! — неуверенно проговорил Леон.
Царевич медленно махнул рукой и презрительно улыбнулся.
— Твоя боярыня с первой же встречи матушку невзлюбила и никогда этого не сделала бы… От нее даже скрыли о нашем посещении дворца.
— Так кто же наконец?
— Нет, ты угадай! — томил князя мальчик. — Подумай! Вспомни, о чем я тебе говорил!
— Ах, да я не знаю; говори же наконец!
— Кому матушка подарила четки?
— Милославской.
— А Милославская кем приходится царице?
— Теткой!
— Какой? Любимой или нелюбимой?
— Ну, любимой, говорят.
— Так вот, стоило ей слово сказать, и мы были позваны во дворец. А почему она слово сказала?
— Потому что царевна подарила ей изумрудные четки! — смеясь, ответил Леон и похлопал мальчика по плечу. — Молодец!
— Итак, дарить следует всем нужным нам боярам.
— Но не все же бояре — любимые тетки царицы? — пошутил Джавахов.
— Кто–нибудь всегда чей–нибудь любимец! — глубокомысленно заметил царевич.
— Славный будешь правитель! — проговорил Леон.
Лицо мальчика вспыхнуло самодовольным румянцем. Он добился–таки, что молодой, но суровый наставник похвалил его и одобрил его предположение.
— Ты будешь умным царем! — произнес Леон. — Ну, а теперь пойдем в кунацкую!
XIX
ГРУЗИНСКИЙ СОВЕТ НА МОСКВЕ
Кунацкой называлась комната, в которой происходили приемы гостей; в обычное же время этот покой служил им столовой, где все собирались пить чай, обедать и болтать в свободные часы.
Леон и царевич пришли в эту большую столовую, убранную наполовину по восточному, наполовину по русскому вкусу. На скамейках и столах лежали кавказские ковры; такие же ковры висели на бревенчатых некрашеных стенах комнаты, что придавало ей уютный вид; тахт и мутак по стенам не было, и все сидели на неудобных высоких скамьях.
Царевна Елена сидела молча посредине стола, грустно потупившись, и с тоскливым чувством на сердце слушала длинный рассказ грузина, приехавшего ночью. Он говорил о разгроме Тифлиса, о бегстве престарелого царя Теймураза к зятю и о смерти мужа царевны Елены.
Несколько раз поднимался со скамьи и говорил старый князь Джавахов; ему возражал почтенный князь Орбелиани, и еще несколько почтенных грузинских послов вставляли свои слова и выражали свои мнения; а царевна, словно изваяние, продолжала молча сидеть у стола. Да и что могла она сказать? Разве не много раз слыхала она в эти годы, еще живя в Кахетии, о том, что в 1650 году приезжал в Грузию посланный русского царя, боярин Никита Толочанов, что он принес ее свекру Теймуразу в дар от Алексея Михайловича соболей, что Теймураз бил челом и сказал посланному: «Прежде присылали ко мне по двадцати тысяч ефимков, а теперь мне с тобою не прислано?» Знала она и ответ посла: «Потому тебе денег не прислано, что про тебя великому государю было не ведомо, где ты обретаешься после своего разорения, как разорил тебя, по шаховому приказу, тифлисский хан; а как только твоя правда и служба объявятся великому государю, то тебя и больше прежнего царское величество пожалует».
Разве могла забыть царевна, как перевернулось в груди ее сердце, когда она услыхала, зачем именно Толочанов приезжал в Грузию — чтобы взять с собою в Москву ее сына Николая. Сколько стоило усилий уговорить ее отпустить с посланником сына! Только надежда, что ее любимец породнится с великим государем, придала ей силы на этот подвиг, но она решилась сама отправиться вместе с ним в далекую, страшную ей и неведомую страну.
И как жестоко, как больно было ее разочарование! Как страдало ее материнское и царственное самолюбие, когда предполагаемого шурина царя встретили холодно, с каким–то недоумением, почти враждебно! Ни о каком сватовстве и речи не было, и царевна Елена скоро поняла, что она и Теймураз совершенно напрасно обольщались честолюбивыми мечтами. Царевны были гораздо старше тогда еще десятилетнего жениха и, видимо, сами вовсе даже не помышляли о замужестве; царь же и бояре, конечно, сватали им более выгодного жениха, а главное — ровесника их возраста.
Но, конечно, царевна Елена глубоко затаила обиду в себе, и о предполагаемом жениховстве Николая знали лишь она да князь Джавахов–старший. Царевич же, да и вся свита, конечно, понятия не имели о главной причине их поездки в Москву. И теперь, молча присутствуя на совете и слушая горячие споры приближенных, царевна с горечью переживала перенесенные ею обиду и разочарование.