— Так будь же ты проклята! — в отчаянном исступлении вдруг крикнула Агаша, вскакивая с колен и выпрямляясь во весь рост. — Не знать тебе счастья…
Но дальше договорить ей не удалось, Марковна поволокла ее и вытолкала в дверь.
На Елену Дмитриевну произвела тяжелое впечатление сцена с Агашей. Проклятие девушки вдруг больно отозвалось у нее в сердце, так как, несмотря на весь свой ум и некоторый скептицизм, она была все–таки еще достаточно суеверна и не могла бесповоротно отказаться от веры в силу проклятья и всевозможные мелочные приметы.
Марковна вернулась в комнату, плотно притворила дверь и, придвинувшись к своей питомице, шепнула ей на ухо:
— За что девку–то сослала?
— Она слышала, как мы поспорили с князем Борисом Алексеевичем! — ответила, насупившись, боярыня.
— Сколько раз упреждала не ссориться на дому…
— А где же? В поле, что ли, бежать?
— Носа–то мне не откуси! — проговорила довольно развязно мамушка. — Ведь не я виновата? Усылать надо девок, коли что, из сеней…
— Ну, ты меня, мамушка, не учи, сама, поди, знаю, что делать! — окончательно рассердилась боярыня.
— Прощенья просим, — обиделась Марковна, — и на том спасибо! За службу мою верную, за любовь мою крепкую, что, души и тела не жалеючи, тебе в послуги отдала, вот и награжденье боярское…
Она утерла рукавом шугая покатившиеся слезы и повернулась было, чтобы уйти.
Елена Дмитриевна размышляла о том, что ссора с Марковной ей теперь как раз не на руку, и хотя старуха действительно много позволяла себе с нею, но предана была ей, несомненно, всей своей рабской душой, до последней капли крови. Поэтому боярыня, сменив сразу гнев на милость, ласково остановила ее:
— Постой, Марковна! Экая ты, право, обидчивая да спесивая! Мало ли что в гневе скажешь. За словом не угонишься. Больно разобидел меня князь–то.
— Так ты бы на нем гнев свой и срывала!
— Не сорвешь! Он, словно уж, увертлив. Вот о нем–то мне с тобой и есть о чем покалякать… Помощи и совета от тебя мне нужно. Садись–ка!
Эти слова и ласковое предложение польстили старухе, и ее обида стала понемногу проходить. К концу же речи боярыни она уже совершенно забыла о себе и только думала о своей питомице, как бы помочь ей выйти из лихой беды.
Елена Дмитриевна рассказала ей весь разговор с Пронским, его требования, угрозы; поведала ей и свои опасения, что он может злоупотребить тайной, которою завладел, а затем испросила Марковну, как и зачем Марфушка выдала ее князю.
— Надобно все это узнать, — проговорила Марковна. Елена Дмитриевна согласилась с нею, сказав, что надо
во что бы то ни стало ворожею переманить на свою сторону и потом удалить из Москвы, пригрозив ей в противном случае сожжением на костре за волшебство и чародейство.
— Испугается! — уверенно проговорила Марковна. — Как только узнает, кто ты. Ведь вся Москва знает твою силушку при царе.
— А ежели не испугается? — усомнилась Елена.
— Тогда извет пошлем, — не задумываясь, ответила Марковна.
— Ее ж сожгут! — вздрогнув, заметила Елена. — Под пыткой она меня и выдаст!
— Ну, иным каким–либо путем сладим с нею. Ты, боярыня, не сомневайся. Я сама наперед понаведаюсь к ней. А чего ради к тебе Фекла–то повадилась? Небось клянчила за кого?
Елене Дмитриевне не хотелось сказать, зачем приходила старушка няня, Анфиса Федосьевна; она знала, что обе старухи очень не любили друг друга, в особенности Марковна прямо–таки ненавидела Ильиничну за ее доброту к низшему, бедному, угнетенному люду и старалась, насколько могла, вредить ей у общей их питомицы, тем более что она, на правах бывшей кормилицы, считала себя выше рангом и ближе к Хитрово, чем Фекла Ильинична, которая была только нянюшкой. Поэтому Елена Дмитриевна сочла нужным не посвящать Марковны в проект спасения Ванды и ответила что–то неопределенное.
Но, кажется, это не удовлетворило старой ключницы; она поджала губы и, низко кланяясь, проговорила:
— Изменилась ты ко мне, боярыня, ой как изменилась! Ну, да на то, видно, воля Божья, насильно мил не будешь. Не угодила, что ли, я тебе чем?
— Да что ты, мамушка! — начала оправдываться боярыня.
— Нешто я сердца твоего не знаю? — грустно проговорила Марковна. — Ну, да что толковать! Твоя да Божья на то воля. А ты скажи мне, Агафью–то на вечные времена сослать? Может, замуж там за кого–либо выдать?