— Теймураз предлагал своего старшего внука Иоасафа в шурины Алексею Михайловичу, — произнес между тем князь Зичианов, — но, видно, такое родство царю не нравится. А чем? Разве цари грузинские ниже царя московского родом?
— Царь Баграт еще во втором веке пришел царить в Грузию, когда Русь еще и не существовала.
— Зато теперь московский царь могуч, — возразил Джавахов, — а Грузия ничтожна! Родниться с нею какая честь?
— А сколько богатств в Грузии, какая у нас плодородная земля! — возразил Зичианов. — Разве есть на Руси что–нибудь похожее на нее? И отказываться от такой страны!..
— Они все равно не сумеют обращаться с нашей землей, не сумеют добыть из нее богатств, — заметил Джавахов. — Так ты говоришь, — обратился он к высокому грузину, — что наш царь собирается в Москву?
— Да. Ему у царя Александра тяжело, скуден он всем, а в свое государство от неприятелей ехать не смеет.
— А бабушка тоже с ним? — спросил царевич.
— И царица с внуком и внучкою, и всего человек с триста людей.
— А зачем царь едет сюда? — спросила царевна.
— Хочет служить великому царю московскому. Бледные щеки царевны вспыхнули, и губы дрожали,
когда она заговорила:
— Служить? Царь грузинский будет служить!
— Это так, царевна, по–русскому говорится, — объяснил Джавахов, — а поистине он в союзники к нему просится.
— На что такой союзник нужен московскому царю? — с горечью произнесла царевна, но ей никто не ответил.
Уже давно лучшие умы Грузии сознавали, что их царству настал видимый конец; вопрос был только во времени и в том еще, кто именно наложит на него руки. Очевидно, Московское государство, гигантскими скачками поднимавшееся в своем могуществе, не торопится воспользоваться своим преимуществом и не желает налагать на Грузию свою тяжелую длань; кто знает, не раскается ли оно со временем в своем надменном пренебрежении?
Теперь грузин угнетала одна забота, чтобы персы или турки, убедившись, что Грузия не в силах защищать себя, не поделили ее между собою или просто не забрали в свою власть и не обасурманили грузин, обратив их в магометанскую веру.
— Мы много лет прожили в Москве, а ничего для родины не сделали, — проговорил Орбелиани.
— Что же нам делать? — спросила царевна.
— Нам — мало что делать, потому что мы только умеем владеть оружием, а ты, царевна, — женщина… А женщина может все сделать! Подружись с царицей, с царевнами, с этой всевластной боярыней…
Царевна невольно вздрогнула при воспоминании о надменной царской любимице.
— Я знакома с ними, — тихо возразила она.
— Этого мало. Сделайся для царицы тем же, что эта боярыня.
— Разве я могу? — гордо спросила царевна, вспыхнув вся. — Разве я могу стать холопкой?
— Ты не так поняла меня, царевна, — сказал Орбелиа–ни, — я не советую своей царевне поступать, как не подходит ее сану. Но дружба с русской царицей не зазорна грузинской царевне…
— Позвольте мне слово молвить, — вмешался наконец все время молчавший Леон.
Отец, сдвинув сурово брови, глянул на него. С некоторых пор он был сильно настроен против сына. До него стали доходить слухи, что Леон слишком часто бывает у боярыни Хитрово, что его занятия с царевичем идут вяло, что он потакает во всем мальчику. Но главное, что сердило старика, так это таинственное приключение с кинжалом; он чувствовал, что тут что–то произошло, о чем сын не хочет сказать ему, и эта–то скрытность сильно раздражала князя.
— Ну, что ты можешь сказать? — спросил он, недружелюбно посмотрев на Леона.
Последний смешался от такого явного пренебрежения со стороны отца, тем более что отлично понимал причину такового и сознавал, что старик имеет основание сердиться, и замолчал на полуслове.
— Говори, коли начал, — одобрил его князь Орбелиани. — Всякий совет не лишний.
— Я пригляделся к здешним обычаям, — неуверенно начал Леон, — и кажется мне, что надо бы подкупить кое–кого из бояр!