— Не вредно бы! — ответил боярин, разваливаясь на лавке.
— Сама схожу и принесу! — и Матрена вышла из столовой.
Боярин проводил ее долгим взглядом и прошептал:
— Ишь, как заботится, словно голубка вокруг голубя. Гм! Голубь! — он ухмыльнулся. — А того не знает, что я ей готовлю! Чай, осерчает?
Вернулась Матрена с круглым деревянным подносом, на котором стоял кувшин с квасом. Григорий Сенкулеевич припал толстыми губами прямо к кувшину.
— Смотри, князинька, не вредно ли? — осведомилась Матрена, но князь только промычал что–то в ответ.
Напившись до отвала, едва переводя дух, он отвел кувшин с квасом и повалился на лавку.
— Теперь соснешь маленечко?
— Гм! — промычал князь и тут же заснул. Матрена Архиповна села возле него и стала оберегать
сон своего повелителя. Раза два она грозно махнула вошедшему было убрать со стола служке и послала сказать, чтобы в доме все было тихо; боярин, мол, почивает после трапезы.
Но почивать князю удалось недолго. За окнами послышались звон колокольчиков и фырканье коней.
Матрена Архиповна тихонько поднялась с лавки и на цыпочках пошла вон. В дверях она столкнулась с бежавшим к ней мальчиком.
— Ты куда, постреленок? — шепотом спросила она.
— Князь Борис Алексеевич пожаловали! Сейчас будут здесь, велели упредить! — шепотом ответил казачок.
— Поди скажи, князь почивает… ужо князя Бориса примет. Ну чего, оголтелый, уставился?
— Боярин осерчают! — нерешительно возразил мальчик.
— На меня осерчает — не на тебя! Я в ответе буду!
Мальчик убежал, а Матрена вернулась на лавку и стала с любовью смотреть на спящего, прислушиваясь, не уехала ли тройка Пронского; но слабое позвякиванье колокольчиков, доносившееся с улицы, свидетельствовало, что князь еще здесь.
— Кто это говорит князю Пронскому: «Приди ужо!»? — раздался властный голос князя Бориса, и, распахнув двери, он вошел в комнату. — Это ты такой издал приказ, Григорий Сенкулеевич? — подбоченясь, грозно спросил он Черкасского.
А тот спросонок не мог понять, в чем дело, и, немилосердно зевая, протирал глаза.
— Князю Пронскому сказать: «ужо»! Да ты в уме, князь? Сам меня звал, да потом вдруг: «ужо»? Нет, князь, за такую обиду дешево не расплачиваются. И не чаял я, не гадал, что вместо родни ворогами станем…
— Стой, стой, князь! Ничего в толк не возьму, что гуторишь такое? — приходя в себя, спросил Черкасский. — Скажи толком, на что осерчал?
— Прислал ты сказать мальчонку, что, мол, «князь ужо тебя позовет, а теперь почивает, ступай, дескать, подобру–поздорову». Как же так,, князь? Или раздумал? Так лучше честью прямо скажи, а то негоже так по–басурмански…
— Ничего я не раздумал, ничего приказывать не велел. Спал я, тебя дожидаючи, это верно.
— Стало быть, мальчонка наврал! — засверкал Пронский глазами. — Ну, и быть же ему драным, — он хотел кликнуть казачка, но Матрена, выступив вперед, остановила его:
— Постой, князь, мальчонка не виноват. Я приказ этот послала.
— Ты? Так, стало быть, холопка приказы у тебя здесь дает? — злобно усмехнувшись, спросил Пронский.
Матрена гордо выпрямилась и с той же злобой ответила:
— Не холопка я, и тебе, княже, это ведомо! Приказ послала я потому, что князь тяжко болен был, силами еще не подобрался… Соснул он маленько, а тут его будят; ну, я и раздумала: дела–то ваши не ахти какие, время терпит, а ты не обессудишь… Вот только норов твой забыла…
— Ну, ладно, — перебил Черкасский, видимо недовольный перебранкой. — Ты, князь, прости ее, дуру; не обессудь: мне она добра хотела. А ты, Матрена, поклонись князю в пояс.