Даун Крик. Близнецы: читать начало книги онлайн

Неожиданно в коридоре раздаётся шум. Судя по приглушённому раздражённому голосу, это мой лечащий врач непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно. Обычно доктор говорит спокойным слегка усталым от ночных дежурств голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он всё это время ждал и не давал мне покинуть этот мир. Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но всё же расступаются, и… На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик – это проявление не страха, а ярости. Сердце заходится в тахикардии от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.

Я никогда и никому, даже А́ве, особенно А́ве, не рассказывал, о чём мои сны. Не хочу, чтобы она считала меня сумасшедшим. Я знаю, сестра постарается меня понять, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту». Но какой в реальности будет её реакция, если я скажу: «Знаешь, А́ва, я не только вижу, как я провёл последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери. Мы там от души веселились: стебались над родителями, возмущались данными нам именами, гадали, в каком городе нам предстоит жить. А ещё мы дали клятву, что никто и ничто нас не разлучит после появления на свет. Но ты забыла обо всём, когда родилась, а я нет».

Вот и сегодня я проснулся от досады, что снова от меня ускользнула самая интересная часть воспоминаний – промежуток между смертью и перевоплощением. В который раз вопросы остались без ответа. Кем я был раньше? Почему посланец смерти так терпеливо дежурил возле моего смертного одра? Почему, чёрт возьми, потом меня не пустили в свет? Почему не забыл эйфорию от полёта, равно как и ужас от того, что никак не мог вспомнить, кто я? Для чего мне снятся эти сны?

– А́дам, – голос сестры отвлёк меня от размышлений, – у тебя больной вид. Ты весь вспотел, и лицо покраснело. Может, примешь аспирин? Сегодня у нас важный день.

Ну да, ну да. Я ведь тоже окончил школу, но идти на сопливые танцульки вечером у меня нет никакого желания. Так и не придумал веской отговорки, чтобы туда не ходить. Хотя… болезненное состояние – отличный предлог не нарушать своего слова. В душе я смирился, что А́ве нравится Питер, но не сообщил о перемене точки зрения. Мне стало нестерпимо стыдно.

– Да, ты, наверное, права. Мне и впрямь как-то нехорошо. Приму таблетку и пойду спать. Но не уверен, что мне станет лучше к вечеру. Придётся тебе, сестрёнка, отдуваться на танцах за нас обоих. – Я фальшиво улыбнулся.

Светло-голубые глаза А́вы, точная копия моих, казавшиеся огромными в свете ночного небесного фонаря, пристально наблюдали за мной, будто пытаясь понять, говорю я правду или лгу. Тревога всё ещё не покинула бледного с тонкими аристократическими чертами лица сестры. А́ва убрала непослушную платиновую прядь со лба и обхватила плечи обманчиво хрупкими пальцами, словно обнимая саму себя. Я снова невольно залюбовался ею. Несмотря на то что мы похожи как две капли воды, А́ва, несомненно, гораздо привлекательнее меня. В редкие минуты хорошего настроения мне кажется, что я похож на одного малоизвестного британского актёра – Тома Хиддлстона. Недавно я случайно наткнулся на телефильм «Любовные неудачи Джейн Остин», шедший по ВВС. Да-да, у нас в доме показывает ВВС, ибо мать без ума от всего английского. С первого появления актёра на экране я поразился, насколько мы с ним похожи, только у меня светлые, почти седые волосы и не такие кудрявые. Но позднее решил, что переоценил свою внешность, и Том гораздо харизматичнее и симпатичнее меня. Всё-таки он актёр, а я всего лишь выпускник старшей школы захолустного городишки.

Изображая недомогание, я сел на стул. А́ва, словно тень, опустилась на соседний и ещё раз поинтересовалась:

– Ты снова видел дурной сон? Или… – Её взгляд внезапно потускнел. – …как и прежде расстроен, что я иду на выпускной не с тобой? Мы же договорились…

«Ну да, не со мной, а с этим кретином и воображалой А́ндерсоном!» Только-только переставший душить меня гнев вспыхнул с новой силой. Однако вслух я произнёс:

– Не беспокойся, всё в порядке. Вероятно, я где-то подхватил вирус. Отлежусь-ка пару дней и вскоре буду как новенький.

– Но ты же пропустишь выпускной, на который так настойчиво собирался? – Голос сестры звучал крайне огорчённо.

Теперь от стыда у меня горели не только щёки, но и уши. Видеть, как А́ва танцует на балу с Питером и млеет от его взгляда, выше моих сил. Боюсь, я не удержусь и всё испорчу. Сестра мне этого никогда не простит. Поэтому я просипел:

– Жаль, конечно, но лучше мне не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Да и тебе стоит держаться от меня подальше на всякий случай.

– Вздор, – фыркнула А́ва, – я ещё ни разу от тебя ничем не заразилась. Обычно я источник всякой заразы, но сегодня чувствую себя прекрасно. Немного болит голова от переживаний за… – Тут её голос чуть дрогнул, – …за платье и причёску, и всё. Выпью-ка и я таблетку с тобой за компанию.

С этим словами она поднялась со стула и пошла в нижнюю ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами.

Несмотря на то что сестра и я разговаривали тихо, мы всё же разбудили мать. Уголки её губ уже много лет назад опустились из-за постоянного недовольства всем и всеми. Ревность, которой она изводила мужа и по сей день, изуродовала когда-то красивое лицо. Обычно тщательно уложенные уже с проседью волосы сейчас торчали во все стороны как солома.

Войдя на кухню и не обнаружив дочери, она пошла на свет в ванной.

– А́ва, ты почему не спишь? Что случилось?

Только к сестре мать испытывала нечто похожее любовь и проявляла хоть какую-то заботу. Ни мне, ни отцу (кроме ревности) уже давно ничего не перепадало с этого стола. Ещё с утробы я знал, что она неистово хотела дочь. Кстати, отец, как ни странно, тоже не желал сына. Чуть ли не с первых мгновений, как мать узнала о беременности, все её разговоры сводились исключительно к тому, какие причёски она будет делать малютке, как они вместе будут ездить по магазинам за обновками и сплетничать о соседях. Я не удержался и тихонько злоехидно захихикал – ожидания матери не сбылись. Если в детстве сестра и позволяла заплетать себе дурацкие косички, то уже в средней школе решительно пресекла попытки сделать из неё красавицу-леди и потребовала подстричь ей волосы. А уж ездить за покупками и вовсе терпеть не могла. Всё это порядком огорчало родительницу, но перед соседями и приятельницами она всегда хвасталась тем, какая у неё прекрасная дочь. Меня же мать не замечала почти с рождения. Какое-то время меня это обижало, но потом я привык быть невидимкой. Мне хватало общества сестры.

– Голова разболелась. Решила принять аспирин, пока не разыгралась мигрень, – А́ва в очередной раз постаралась отвести подозрения от меня. Напрасная трата сил: маман абсолютно не волновало, что меня заставило тоже бодрствовать в эту ночь.

– Отправляйся в постель, иначе утром будут круги под глазами. – И твёрдо взяв сестру под локоть, повела её наверх.

А́ва кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать. Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были ещё зародышами и составляли единое целое.

Когда я осознал, что вместо того, чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, страшно испугался. Как я мог догадаться, что был всего лишь эмбрионом; что мозг ещё не сформировался, и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям было попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен. Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и всё, что к нему должно прилагаться. И память моя хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации, понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени.

Моя «камера» оказалась гораздо теснее, чем хотелось. Как выяснилось, будущий человек должен по чьей-то злой задумке эволюционировать в отвратительно организованной среде. Неудивительно, что при рождении стоит адский ор. Считается, что ребёнок кричит, чтобы прочистить дыхательные пути и показать всем присутствующим, что он жив, и с ним всё в порядке.

У меня несколько иная теория. Мне кажется, в первые мгновения вне утробы матери новорождённый сначала яростно протестует против бесчеловечных условий развития эмбрионов. Он высказывает всё, что накопилось за прошедшие девять месяцев. Затем же, выплеснув негодование, с чувством выполненного долга радуется обретённому пространству и возможности наконец размять скрюченные конечности. По крайней мере, я испытывал именно такие чувства, когда появился на свет.

Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что сейчас 1990 год, мой будущий папаша – дантист, а его супруга, то бишь моя маман – одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету – родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло – младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в её попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило матери завести беседу с мало-мальски красивой женщиной или неприятным ей человеком, как её голос становился строгим с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучал один вопрос: «Что он нашёл в моей маман?» Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать, разговоров ему хватает на работе. Но когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация. Тогда я не знал имён родителей: между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».