При кровавом налете на замок Килдрамми в 1306 году семью Брюса схватили. Его сестер, Мэри и Кристину, а также дочь Марджори отправили в Берик, где их держали в плену вместе с Изабеллой и супругой Брюса, королевой Елизаветой де Бург. Остальные обитатели замка, включая Нила, брата Роберта, погибли, а в самом замке вспыхнул пожар.
Изабелле и Мэри (которую перевезли в замок Роксбург, поместив там на всеобщее обозрение в такой же клетке) была уготована роль назидательного зрелища. То есть мужчин безжалостно перебили, бросив останки на съедение птицам, а женщин подвергли мучительному заточению. Другого брата Роберта, Томаса Брюса, доставили в Карлайл, одну из главных английских северных крепостей, где сначала «проволокли по земле, привязав к хвостам лошадей», потом «повесили и впоследствии обезглавили»2. Под конец одного особо леденящего душу дня головами шести мятежников украсили трое ворот Карлайла. По словам йоркширского летописца Питера Лэнгтофта, английский король-воитель учинил в Шотландии «кровопролитие, какого глаза мои прежде не видывали»3. Вот что ожидало вас, случись вам выступить против Эдуарда I.
Изабелла так и оставалась заточенной в подвешенной над Бериком железной клетке «с сидящими тут же вместе с нею неусыпными охранниками, не имея ни малейшей возможности вызволиться», а Эдуард тем временем в конце лета 1306 года повел войско на север4. Король планировал примкнуть там к своим солдатам, которые, под предводительством его старшего сына принца Уэльского Эдварда, пленили семейство Брюса и теперь охотились в Шотландии за теми, кого сочли изменниками. Дабы сеять, по всей видимости, среди преследуемых страх, войско принца скакало под знаменем с драконом – с «королевским штандартом, который именовали “драконом”, шли они на смертоносный суд, на битву»5. Во главе шотландских воинов стояли знатные особы, обладатели земель и титулов по обе стороны границы, но Эдуард приказал своим солдатам «предавать смерти всех врагов и мятежников»6. Никакой снисходительности, невзирая на звания.
В отличие от своего знамени, символа ужаса и неотвратимой участи, сам шестидесятисемилетний монарх более не внушал прежнего страха. Некогда прозванный «Длинноногим», рослый, мускулистый, статный король стал стареть, недомогать, его одолевали усиливающиеся боли в суставах. Он накачивал себя гранатовым вином, розовой водой, травяными зельями, но ноги, обтянутые тугими кожаными чулками все равно отказывались ходить, и его порой перемещали на носилках7. Недуги Эдуарда делали продвижение на север тягостным, убийственно медленным процессом. В какой-то момент король со свитой вынуждены были сделать привал в монастыре Ланеркост, августинском здании, построенном большей частью из камней Адрианова вала[7]. Изводящие Эдварда боли не давали ему идти дальше, и привал продлился многие месяцы. Застекленные окна особым образом укрепили, дабы помешать ледяным ветрам мучить кости престарелого короля8.
К концу 1306 года мятеж подавили, хотя сам Роберт Брюс продолжал скрываться. Шотландским аристократам учинили настоящую бойню, их проволокли по улицам Ньюкасла – причем не сделав исключения ни для священников, ни для женщин, презрев и сан, и рыцарские нормы. Выживших лишили имущества и бросили в темницу – лишь бы утвердить агрессивную политику Эдуарда по усмирению Шотландии. Но король оставался непоколебим в своем главном намерении – прежде чем покинуть сей мир, поймать Брюса вместе с уцелевшими соратниками. Собравшись с силами, он выдвинулся из монастыря, провел совещание в Карлайле и в начале июля 1307 года продолжил поход на Шотландию. Его обоз плелся среди скалистых холмов Камберленда, то и дело оглашая окрестные долины лязгом стали. Это были поистине титанические усилия, но они не увенчались успехом: Эдуард так и не добрался до Шотландии. Перестав скрываться, Роберт Брюс начал собирать людей по всему белопесчаному побережью Шотландских островов, и Эдуард был вынужден свернуть с северной дороги, двинуться на запад – в древний, построенный при Адриане, город-форт Берг-бай-Сэндс. Этот шаг – увести армию с дороги на север – не имел никакого смысла, но Эдуард, вероятнее всего, предчувствовал скорую кончину.
Берг-бай-Сэндс был местом легендарным в прямом смысле слова. Тамошнюю римскую крепость Абаллаву называли «Авалоном», да и поэтесса XII века Мария Французская в своей поэме «Ланваль» намекнула, будто Авалон расположен именно в Камбрии9. Люди XIV века запросто могли думать, что Берг-бай-Сэндс и есть тот самый Авалон, где Артур, согласно преданиям, испустил последний вздох. А вовсе не Гластонбери, где Эдуард эксгумировал и перезахоронил останки, считавшиеся Артуровыми. Вполне возможно, что для него, примерявшего на себя роль Артура, это была своего рода подстраховка, и он сам выбрал, где ему провести последние часы жизни – в «Авалоне».
Утром 6 июля по шатру изможденного дизентерией, умирающего от старости Эдуарда колотил проливной дождь. В какой-то момент задыхающийся король пошевелился, и слуга счел возможным приподнять его на простынях, дабы тот сел и попробовал принять пищу. Но завершилось тем, что грозный «молот шотландцев» Эдуард I тут же и скончался у него на руках.
Описывая позднее одержимость Эдуарда покорением Шотландии, хронист Жан Фруассар[8] рассказал, как тот призвал своего сына принца Уэльского и заставил поклясться, что «сразу после его кончины он прикажет варить его тело в котле, пока плоть не отделится от костей, и велит предать плоть земле, а кости – сохранить. И всякий раз, когда шотландцы будут поднимать против него мятеж, он должен будет скликать и собирать своих воинов и возить с собой в поход отцовские кости»[9]10. Повествование Фруассара основано на традиции изображать Эдуарда королем, которого боялись. Но кости его никто никогда не варил. Фруассар просто привел пожелания короля, дабы дать представление о его репутации грозного монарха. Как и предшественники Эдуарда из династии Плантагенетов, он обрел последний приют в Вестминстерском аббатстве, мавзолее своих предков, чьим святым покровителем считается его основатель Эдуард Исповедник[10]. Отблеск наследия короля запечатлен в лаконичной надписи на плите его гробницы из пурбекского мрамора: «Эдуард Первый, молот шотландцев. Храни верность»11.
Порядок наследования был ясен: корона и ответственность за королевство переходят к единственному оставшемуся в живых сыну принцу Уэльскому Эдварду Карнарвонскому, получившему имя в честь отца, но, по мнению современников, совершенно на него не похожему. Эдуард I мнил себя легендарным королем Артуром, объединившим бриттов, а Эдуард II поступал ровно наоборот.
Обаятельный и харизматичный Эдуард II представлял полную противоположность своему грозному отцу. Когда он взошел на трон, многие наверняка вздохнули с облегчением. По словам современника, это был «видный, статный мужчина»12. Внешне – совершенный король, но ему не хватало некоторых важных качеств, необходимых для контроля над королевством – острого ума, политической силы и популярности. Увлечения его были незамысловатыми, а друзья – простецкими. Он любил охоту, рыбалку, греблю, физический труд, а государственные дела держал на втором плане. О нем говорили, что он всегда принесет кружку эля жаждущему, не чурался дружбы с рабочими, проявлял интерес к строительству13. Рассказывают, что однажды он едва не утонул «в компании простолюдинов», когда его лодка перевернулась на болотистых озерах Кембриджшира14.
Он был старшим сыном Эдуарда I и Элеоноры Кастильской, а в числе его полноправных родственников значились лишь старшие сестры Джоанна, Маргарита, Элеонора, Мария и Елизавета. После того как королева в 1290 году трагически погибла, его отец женился на французской принцессе Маргарите, сорока годами моложе его, и у них родилось двое сыновей, Томас и Эдмунд. Но эти мальчики были намного моложе юного Эдварда и не могли обеспечить того, чего ему всегда не хватало и к чему он стремился – братского общения. В последние годы правления отца принц начал завязывать тесные отношения с другими придворными, в первую очередь – с юным оруженосцем по имени Пирс Гавестон, которого определили в королевский дом, еще когда принц был мальчиком. «Красивый, проворный, сообразительный, с любознательным складом ума и неплохо обученный военному делу» – так описал Пирса один хронист. Сама судьба предназначала Гавестона Эдварду в друзья или даже в наставники, ведь тот привил ему интерес к вещам, которыми наслаждался отец, но которые самого принца никогда не увлекали: военной науке, рыцарским турнирам и празднествам15. Их отношения крепли, и Гавестон вскоре сделался любимым другом Эдварда. Однако вскоре он принялся нарушать границы дворянской иерархии.
В 1307 году – когда Эдуард I то ли еще планировал свой последний поход на Шотландию, то ли уже выдвинулся – принц обратился к королевскому казначею с просьбой передать его другу расположенное на севере Франции графство Понтьё. Обаятельный и убедительный Гавестон с легкостью манипулировал принцем, но не королем, грозным, закаленным в битвах воякой. Отношения Эдуарда с сыном никогда не отличались безмятежностью, но эта дерзкая просьба стала последней каплей. В одной из хроник описано, как старый король впал в ярость, узнав о намерении принца Уэльского передать землю в дар Гавестону – он схватил сына, выдрал у него клок волос и злобно прошипел: «Ты, ублюдок! Разбазариваешь земли, не сделав ничего, чтобы их получить!»16 Гавестону дали два месяца на сборы и отправили в изгнание, которое, вероятно, стало не меньшим наказанием для самого́ принца. Эдуард I явно рассматривал эти отношения как серьезную угрозу: умирающий король якобы заявил, что Гавестону ни при каких условиях не должно быть позволено вернуться и воссоединиться с принцем17. Однако вполне вероятно, что эта сцена на смертном одре – лишь выдумка в пользу позднейших версий о романе между юношами – дескать, принц Эдвард связал себя с Гавестоном, подняв того «превыше остальных смертных»18.
В средневековых источниках сведения о якобы гомосексуальных отношениях редко включают ясные доказательства того, что действующие лица сознательно себя так идентифицировали, да и самого термина тогда еще не существовало19. Люди из окружения Эдварда рассказывали, что он относился к Гавестону с «любовью» и «нежностью», а примерно на третий год пребывания того в доме принца его уже называли socius – «товарищем» или «спутником», но это не было редкостью для молодых мужчин тех лет, особенно военных20. Позднее, опираясь на те свидетельства, их отношения стали изображать в романтическом ключе, однако прямых подтверждений нет. Природа связи между Пирсом Гавестоном и Эдуардом II остается интригующе неясной. Для современников это могло выглядеть «нетрадиционным», поскольку их близость не вписывалась в общепринятые рамки стандартной сексуальности. Другое толкование их привязанности состоит в том, что принц и Гавестон, возможно, ритуально побратались21.
Ритуальное братство широко практиковалось в военной и рыцарской культуре. Установленный обряд скреплял двух мужчин почти священными узами. Так двое воинов, не связанные кровным родством, становились «братьями». В этом акте сочетались утверждение мужской силы и одновременно – проявление человеческой привязанности. Такое братство выражало близость скорее гомосоциальную, а не гомосексуальную – то есть связь не плотскую, а товарищескую.
Первая приходящая на ум параллель – описанные в Ветхом Завете отношения между Давидом и Ионафаном, где Давид предстает грозным воином, которому Ионафан в знак привязанности дарит оружие и доспехи. В художественных миниатюрах XIV века Давид и Ионафан нередко изображались целующимися22. Авторы этих картинок, возможно, скорее стремились отразить практику средневекового ритуального братства – ведь в этом смысле люди мало отличались от сегодняшних: им нравилось видеть свое отражение в образах и повествованиях.
Товарищеская привязанность мужчин друг к другу фигурировала не только на страницах Священного Писания. Она появлялась и в рыцарских романах того времени – взять хотя бы Роланда и Оливье из французского эпоса «Песнь о Роланде», – и в античных текстах – например, в сюжете об Ахилле и Патрокле. Но наиболее известной, пожалуй, была история Ланселота и Галеота из артурианской прозы. Принц Эдвард наверняка вырос на преданиях об Артуре и его рыцарях – ведь ему предстояло сменить на троне отца, и от него ожидали, что он тоже станет фигурой, подобной легендарному королю. История Ланселота и Галеота перекликается с традицией ритуального братства своей воинской природой, но в ней также присутствует глубоко человеческое начало. Ланселот принимает дружбу Галеота, однако именно Галеот жертвует ради него своей властью, свободой, а в итоге – и самой жизнью. На его надгробии написано: «Здесь лежит Галеот, сын Прекрасной Гигантши, отдавший жизнь ради любви к Ланселоту»23. После смерти Ланселота Владычица Озера повелела похоронить их рядом – в знак вечной верности. Подобные «братские захоронения» стали в ту эпоху хоть и не слишком заметной, но все же бытующей нормой среди воинов – она отражала глубокую близость, совершенно не обязательно сексуальную.
Истории о братских узах – и библейские, и литературные – несомненно были частью культурного воспитания и Эдварда, и Гавестона. Оба имели военный опыт – они вместе участвовали в шотландских походах. Известно, что в юности Эдвард буквально боготворил Гавестона. Для него самого их связь, вероятнее всего, основывалась на дружбе и братстве: в письменных источниках – от личных записей до официальных парламентских протоколов – он нередко называл Гавестона «братом». То же самое относилось и к Гавестону, хотя он явно осознавал блестящие перспективы, открываемые перед ним.
Ритуальное братство восхвалялось, но при этом и осуждалось, и в обществе бытовали опасения по поводу слишком тесной мужской дружбы. Однако реальной эта проблема становилась лишь тогда, когда подобные отношения превращались в политический фактор – как в случае с Гавестоном, чье могущество возросло именно благодаря близости с Эдуардом. Тогда-то их поведение и стали называть «чрезмерным». В самом конце правления Эдуарда на него обрушились обвинения в содомии – например, в обличительной тираде епископа Херефордского, которая, на самом деле, была лишь политическим оружием с целью обвинить короля в склонности к фаворитизму. Но главный источник позднейших слухов о гомосексуальной связи между Эдуардом и Гавестоном – это интерпретация их отношений в пьесе Кристофера Марло «Эдуард II», написанной много столетий спустя и внушавшей зрителю мысль, что мужчины были любовниками. На самом деле представляется уместным рассматривать их связь как ритуальное братство и принять ее во всей сложности.
Важность Гавестона для принца стала очевидной сразу после вступления на престол. Тело его отца еще не успело остыть, а новоиспеченный король уже вернул фаворита из изгнания. На севере Англии, где Эдуард II занимался вопросами перехода власти, пока останки отца бальзамировали и готовили к погребению, он даровал Гавестону титул и земли24. Гавестон получил титул графа Корнуолла перед собранием лордов, среди которых присутствовали его будущие неприятели. Эдуарду, еще не освоившемуся в роли короля, пришлось воспользоваться печатью отца25. Гавестон таким образом вознесся в высшие слои знати.
Его положение укрепилось еще сильнее, когда он той же осенью вступил в брак с Маргаритой де Клер, племянницей короля, дочерью знаменитого своими богатствами графа Глостера и Джоанны Акрской, сестры Эдуарда. Еще не прошла официальная коронация Эдуарда, а Пирс Гавестон уже стал фактически членом королевской семьи – равным по рангу кузену короля Томасу Ланкастеру. В хартии, дарующей Гавестону новый титул, пергамент украшали изящные изображения корнуоллских галок – черных птичек с оранжевыми клювами. Но главная особенность заключалась в том, что вверху документа между гербами Гавестона и его супруги располагался королевский герб – орел с распростертыми крыльями, нежно обнимающий гербы четы. Смысл предельно ясен: любимая семья короля.
Этот беспрецедентный взлет Гавестона побудил летописца из собора Святого Павла написать, что «в стране правят два короля: один по имени, другой по сути»26. А по словам современника, автора Vita Edwardi Secundi («Жизнеописания Эдуарда Второго»), Гавестон и смотрелся почти как «второй король»27.
Даже если у Эдуарда и были особые отношения с Гавестоном, он, один из самых завидных женихов Европы, все равно нуждался в официальном браке. Несмотря на постепенную отмену распоряжений своего отца относительно Гавестона, он все же уважал брачный договор, который Эдуард I с таким трудом заключил по ту сторону Ла-Манша. Долгие месяцы Эдуард I вел бесконечные переговоры, дабы найти своему сыну подходящую партию. Брак с Изабеллой Французской, старшей дочерью короля Франции Филиппа IV и королевы Иоанны Наваррской, имел первостепенное значение – связать две страны политически и династически, закрепить столь необходимый мир после долгих лет на грани войны – после борьбы за некогда принадлежавшие Англии владения в Аквитании – крупном, богатом регионе на юго-западе Франции, прежде принадлежавшем Элеоноре Аквитанской и, через нее, ее супругу Генриху II Плантагенету.
Аквитания оставалась английской территорией в вассальном подчинении французской короне, тогда как прочие английские земли во Франции, постепенно приобретенные Генрихом, были утрачены в пользу французов из-за роковых ошибок короля Иоанна. Навязчивая идея вернуть эти земли передавалась от одного Плантагенета к другому, и вместе с ней переходило бремя обязательств, тяжкое, как сама корона.
Изабелле уже исполнилось двенадцать – возраст, который тогда считался подходящим для замужества, – и воинственно настроенный Филипп IV, уже почти готовый к заключению брачного соглашения, предложил вернуть Эдуарду II Гасконь – но при одном условии – английский король будет регулярно являться в Париж и публично приносить Филиппу оммаж[11]. Признание вассальной зависимости от французского монарха виделось унизительным. Сам же Филипп считал свое предложение щедрым, он был уверен, что королю Англии следует принять его без колебаний. Пространства для маневра у Эдуарда почти не оставалось, и в конце января 1308 года он отправился во Францию, в Булонь, где и состоялась церемония. Месяц спустя, уже в Дувре, супруги были коронованы.
Перед отплытием во Францию, где ему предстояло познакомиться с Изабеллой и вступить с ней в брак, Эдуард провел Рождество в Кенте наедине с Гавестоном и возвел того в сан custos regni – «хранителя королевства на время отсутствия короля»28. То есть Гавестон становился временным правителем Англии. «Дело поистине изумительное, – писал автор Vita. – Недавний изгнанник, отверженный Англией, ныне сделан ее правителем и хранителем»29. Когда в начале февраля Эдуард и Изабелла сошли на берег в Дувре, атмосфера была пропитана напряженностью.
Главной головной болью едва ли не всех Плантагенетов была знать – лорды, которые порой своим могуществом не уступали королю и которые столетиями владели обширными угодьями – причем не только в Англии, но также в Ирландии, Уэльсе и даже в Шотландии и на севере Франции. Их вассалы, люди, жившие на этих землях и платившие ренту, в годы войны становились солдатами, а в мирное время возделывали поля, поддерживая хозяйство и наполняя господский стол. Без знати государство не могло бы существовать – ведь для стабильного управления требовалась ее лояльность – ну или хотя бы страх перед королем. А если король вдруг одарил своей привязанностью, милостью и щедростью одного-единственного человека – тем более простолюдина – это, пожалуй, было самым верным способом разгневать и оттолкнуть от себя могущественных персон. Ведь подобная ситуация подрывала устоявшуюся иерархию власти. После молниеносного возвышения Пирса Гавестона многие вельможи уже и без того насторожились. Но мало того: когда Эдуард вновь с ним сошелся, то, как говорили, он обнял друга прямо перед собранием багроволицых лордов, не скрывая привязанности. Однако самым тяжким оскорблением это стало даже не для них, а для потрясенной новоиспеченной королевы.
Коронация близилась, а в отношении короля и его фаворита нарастал глухой ропот недовольства. Над Вестминстером сгущались тучи, неся с собой знамение – правление Эдуарда II обещало быть грозным и бурным.
2. Два короля
Коронация всегда была самым священным и значимым рубежом в жизни любого английского монарха. Не просто религиозный обряд, насыщенный символами и сакральными ритуалами, но и важнейший политический акт: новый государь заявлял королевству, кто он и каким образом намерен править. На церемонию стекались жители Лондона и соседних графств, лорды и леди королевства, богатейшие купцы, графы, бароны, епископы и архиепископы, вся элита страны.
Подготовка к торжеству в Вестминстере не обошлась без проблем. Вложив львиную долю казны в войну с Шотландией, Эдуард I оставил сыну дворец в весьма плачевном состоянии. Расположенный всего в паре шагов от Вестминстерского аббатства, дворцовый комплекс являл собой сеть башен, хозяйственных построек и дворов, окруженных стеной и рекой. С XI века он служил главной резиденцией монархов, соперничая с аббатством в великолепии. Здесь проводились официальные церемонии, заседания парламента. Однако в 1298 году пожар уничтожил немалую часть Вестминстера, пощадив лишь Главный зал и королевские покои.
[7] Оборонительное укрепление длиной 117 километров, также известное как «Стена пиктов», построенное римлянами при императоре Адриане. Стало постепенно приходить в упадок после появления вала Антонина.
[8] Жан Фруассар – французский историк, писатель и поэт XIV века, автор знаменитых «Хроник».
[9] Пер. М. Аникеева.
[10] Эдуард Исповедник (ок. 1003–1066) – король Англии с 1042 года, последний представитель Уэссекской династии. Сыграл значимую роль в распространении христианских ценностей. Почитается святым как в католицизме, так и в православии.
[11] Ритуальное коленопреклонение вассала перед сюзереном.