Но одно английское стихотворение, написанное неизвестным автором в конце XIV века, выделяется своей болью и тоской по утраченному дорогому человеку. Называется оно «Жемчужина» (Pearl)3.
Из этого фрагмента читатель узнаёт, что лирический герой потерял нечто бесконечно дорогое – среди трав и цветов прекрасного сада. Это «нечто», или «некто», одновременно является и предметом – физической жемчужиной, гордостью и радостью ювелира – лирического героя – и живым существом. По ходу стихотворения становится ясно, что Жемчужина – это не зерно жемчуга, а Перл, его дочь, умершая в двухлетнем возрасте и погребенная в этом зеленом саду. Охваченный «холодом скорби», он падает среди цветов и, «утонув в благоухании», погружается в сон. Далее поэма переходит в жанр видения. По ту сторону непреодолимой водной преграды он воссоединяется со своей Перл: «какая радость могла бы быть чище – видеть и слышать свое украшение?» Она уже не ребенок, а отроковица, почти подросток, и беседует с ним, как живая. Она утешает его, говоря, что пребывает в раю рядом с Христом. Она описывает красоту небес, их чертоги и неземную цитадель, побуждая его поразмыслить о собственном месте там и призывая быть с нею. Но стоило ему попытаться перейти воду, дабы воссоединиться с дочерью в раю, как он внезапно пробуждается – вновь в зеленом саду, где пережил утрату. За время, проведенное у врат рая – «в великолепии холмов и долов, лесов и вод, и пышных лугов», – герой, ставший теперь провидцем, осознаёт: то, что тлеет и гибнет на земле, преображается на небесах. Он преодолел грань между жизнью и смертью, коснулся края блаженной бесконечности. Но, подобно той непреодолимой реке, он заключен в свои берега, в оболочку земной жизни – до тех пор, пока не придет его час.
«Жемчужина», созданная как отклик на утрату ребенка, в то же время несет в себе надежду среди глубин скорби: за смертью и земным тлением телесной оболочки открывается блаженство – дивный рай, где усопшие свободны от оков материального тела. И это тоже своего рода memento mori. Такие строки, как «когда плоть наша обратится в тлен» или «твой хладный труп опустится под землю», напоминают читателю о неизбежности смерти, но одновременно утверждают: жизнь, прожитая в благочестии, обеспечит место на небесах – рядом с Перл.
Наряду с проникновенным изображением горя лирического героя в стихотворении присутствует и более зловещий, скрытый пласт – чума. Уже в первой строфе в описании внешнего вида жемчужины используется слово «запятнать». Черные пятна и темные разводы на безупречной поверхности наводят на мысль о причине утраты: «о черная земля, ты погубила мой жемчуг без единого пятна». Образы мора проходят через всю поэму, позволяя предположить, что Перл стала одной из юных жертв Черной смерти5.
Там, где царило безграничное горе, возникало и ощущение возрождения. В XIV веке жизнь воспринималась циклично, во многом подчиняясь временам года и сборам урожая. Осень – фаза умирания, зима – отсутствие жизни, весна – надежда на возрождение, лето – пора изобилия. Когда люди начали выходить из своих домов, подобно зеленым побегам, пробившимся сквозь холодную землю после мрака чумных лет, впереди забрезжил свет так называемого золотого века6.
Хотя почти половина населения вымерла, жизнь продолжалась – урожай требовал сбора, торговля шла своим чередом. 1340-е годы завершились трагедией, а 1350-е начались с процветания: выжившие после Черной смерти получили неожиданную возможность улучшить свое положение. При резком сокращении числа потребителей цены на пищу, напитки, одежду и предметы не первой необходимости упали, тогда как стоимость квалифицированного труда достигла пика. Рабочим платили больше из-за острой нехватки рук, и вслед за этим резко вырос спрос на предметы роскоши – специи, шелка, меха, воск. После чумы начался технологический бум. Люди устремились из деревень в города – центры торговли, ремесел и искусств. Из всех городов самым популярным был Лондон.
С ростом населения Лондон стал грязнее. Он стал тонуть в нечистотах, золе, объедках, крови и костях из мясницких лавок, а зловоние усиливало общую нагрузку на органы чувств горожан7. По лондонским улицам стлались запахи дыма, готовящейся пищи, ладана, отбросов и испражнений. Животные фыркали и лаяли. Телеги грохотали по булыжной мостовой, ввозя товары в обнесенный стеной город и вывозя отходы. Капли с крыш смешивались с дождевой водой и содержимым ночных горшков – и все это стекало в Темзу. Крики и лязг сливались с колокольным звоном. После Черной смерти к этому звуковому пейзажу добавился бой городских часов. Установленные напротив церквей, они стали символом нарождающегося индустриального мира. Во второй половине XIV века появилась новая профессия – часовщик, и многие мастера нашли работу в соборах по всей Англии8.
Из-за огромного числа умерших открылись новые возможности для обучения пивоварению, оружейному делу, каменной кладке и прочим ремеслам, а также для административной службы в качестве писарей. Юноши и девушки поступали в подмастерья. До чумы такое обучение обычно проводилось внутри семьи, а сейчас они осваивали новые навыки и вносили свой вклад в восстановление королевства. Активное перемещение людей по стране привело к распространению фамилий, указывающих на место происхождения – например, Томас Йорк (Томас из Йорка) – или на род занятий – Уолтер Смит (Уолтер-кузнец). Суконная промышленность и торговля железом процветали: люди стали чаще покупать ткань вместо того, чтобы тратить время и самостоятельно прясть шерсть и лен9. Использование энергии воды и ветра помогло людям насытиться: вместо ручных мельниц распространились ветряные и водяные – и если прежде хлеба могло не хватать, то теперь его производили в изобилии.
Люди стали больше работать, но и больше пить. Эль варили в огромных количествах. Среди всех социальных слоев Англии – от беднейших крестьян до знати – эль был важнейшей частью повседневного рациона, его употребляли за завтраком, обедом и ужином. Пивоварение традиционно было женским занятием. До 1348 года «пивоварихи» варили эль дома и продавали его там же, обслуживая главным образом свою общину. А после 1348 года эти умелые мастерицы перешли в специальные варочные дома, где массово производили эль для жаждущего населения10.
Поскольку мужское население сильно уменьшилось, женщины совмещали домашние обязанности с работой вне дома – причем не только в пивоварении, но и в традиционно «мужских» профессиях: торговца пряностями и вином, каменщика и даже оружейщика11. Когда сезон сева или жатвы подходил к концу, сельские рабочие пускались в странствия и нанимались на другие места, порой за границей, преодолевая тысячи миль12. Такие люди подрабатывали гуртовщиками, китобоями, шахтерами, наемными солдатами. Совмещая несколько профессий, они зарабатывали в дороге, перемещаясь группами, известными своей жестокостью и непредсказуемостью, обильным пьянством и поножовщиной ради забавы. Эта миграция увеличивала доходы, но вовсе не означала, что работники трудятся больше. Зачастую происходило обратное. Благодаря технологическим новшествам, у людей появлялось дополнительное время для отдыха – мужчины особенно любили футбол, борьбу и петушиные бои. Рацион улучшился – свежее мясо, рыба и качественный хлеб вошли в повседневное питание даже низших слоев общества.
Пожалуй, неудивительно, что очень скоро элита почувствовала угрозу со стороны внезапно возвысившихся социальных низов и попыталась восстановить допандемический порядок вещей13. «Рабочие, которые не имеют земли, чтобы жить ею, но только руки… Не нравился им ни эль в пенни, ни кусок ветчины, а хотелось только свежеизготовленного мяса или рыбы, изжаренных или испеченных»[51], – писал Уильям Ленгленд в своей поэме «Видение о Петре Пахаре». В этом аллегорическом исследовании английского общества после чумы в символических образах, Ленгленд сетует на то, что наемные работники привыкли к более изысканной пище и напиткам, и это породило серьезную экономическую проблему: «Рабочего можно нанимать только за высокую плату, иначе он станет браниться и оплакивать то время, когда сделался рабочим». Инфляция заработной платы сделалась невыносимой, и вмешательство государства не заставило себя ждать.
Вышел новый закон, призванный сдержать рост стоимости труда и поставить рабочую силу под контроль. Он получил название «Ордонанс о работниках» и был направлен против тех, кто «отказывается работать без чрезмерной оплаты»14. Под его действие подпадали «все трудоспособные мужчины моложе шестидесяти лет, не являющиеся торговцами или ремесленниками, а также те, кто не владеет землей и не возделывает ее». Под угрозой тюремного заключения их обязывали работать за те же ставки, которые выплачивались «до 1346 года». Такие же правила распространялись и на квалифицированных работников – «шорников, скорняков, портных, плотников и кузнецов».
В 1351 году ордонанс был утвержден в качестве статута[52]. Хотя извлечение выгоды из дефицита рабочей силы по-прежнему считалось уголовным преступлением, местные судьи с трудом добивались соблюдения закона из-за повторяющихся волн чумы. Требовалось все больше работников для замещения умерших, и в результате заработки продолжали расти. Вместе с ростом оплаты труда вновь начала разгоняться инфляция, поскольку популярные товары скупались дешево и перепродавались по ценам, во много раз превышающим первоначальные.
Умельцы активно подделывали некоторые предметы роскоши, включая драгоценности и золото, остававшиеся недоступными для простолюдинов, и рынок заполонили фальшивки. Это, в свою очередь, заставило аристократов еще ревнивее охранять свой социальный статус и те вещи, обладание которыми прежде считалось их прерогативой. Для полной, как полагали, защиты сословных границ издали так называемые законы о роскоши, ограничивавшие выставляемые напоказ излишества. Эти акты давали лордам контроль над внешним обликом низших слоев, служили инструментом ограничения работников, которые в результате эпидемии улучшили свое положение. Простолюдинам запрещалось носить определенные меха и ткани тех или иных цветов; регламентировалась даже длина обуви, а мода того времени тяготела к вытянутым носкам. Чем длиннее обувь, тем выше социальный статус ее владельца.
Ни эти меры, ни сопутствующие попытки контролировать цены на зерно или вино, ни ограничения оплаты труда каменщиков и мясников не могли вернуть изменившийся мир к прежнему состоянию, равно как и восстановить численность рабочей силы до уровня 1348 года. Многогранность послечумной эпохи не позволяет однозначно назвать ее «золотым веком»15. Те, кто прежде жил в крайней нищете, но уцелел во время величайшей в истории человечества эпидемиологической катастрофы, действительно получил больше возможностей, однако в целом эти люди продолжали существовать в относительной бедности и под постоянной угрозой новых вспышек болезни. И все же, после таких потерь почти исчезла крепостная зависимость, а выжившие смогли продвигаться по социальной лестнице, требуя лучшей платы и используя открывшиеся возможности. Те, кто мог теперь позволить себе качественную пищу, покупать ткань вместо того, чтобы производить ее самостоятельно, и строить жизнь в быстро растущих городах вроде Лондона, составили новую прослойку общества. Именно чума породила «средний класс» – людей, уверовавших, что жизнь может меняться в лучшую сторону.
К 1351 году первая волна мора – а за ней последуют многие другие – пошла на спад. В этом странном новом мире отсутствие людей ощущалось особенно остро: дома пустовали, недоеденная пища гнила, скот бродил без присмотра. Петрарка задался вопросом: «Что нам теперь делать?», и в дальнейшем тексте дал интересный анализ человеческой природы перед лицом катастрофы. Культ memento mori выразил эмоциональный отклик эпохи – пронизанный надеждой страх и мрачное принятие смерти. Новые возможности породили новые устремления на всех уровнях общества, что вело к миграциям и бурному росту технологических инноваций. Самое главное: люди освободились от оков фаталистической веры в то, что обстоятельства рождения неизбежно определяют всю их жизнь. Но эта свобода оказалась небезболезненной. Если прежде король и его правительство пытались защитить подданных от чумы, усиливая санитарные меры и ограничивая передвижение, то теперь они использовали свою власть против самих людей, стремясь затормозить социальный подъем. Монархия зависела от городских элит, предоставлявших колоссальные займы на ведение войны, но не могла принять их амбиций. Эта борьба за власть, а также сокращение дистанции между знатными родами и теми, кто во второй половине века стал богаче и влиятельнее, поколебали традиционную, прежде незыблемую иерархию. Напряженность витала в воздухе, и ее последствия будут ощущаться еще долгие годы.
19. Победитель и расточитель
Королева Филиппа Геннегау в последний раз перенесла роды в начале января 1355 года во дворце Вудсток. Спустя двадцать пять лет после рождения своего первенца Эдварда она произвела на свет самого младшего сына – Томаса.
Томас родился в большой семье: у него было три старшие сестры и четверо братьев – Эдвард (Черный принц), Лайонел (герцог Кларенс), Джон Гонт и Эдмунд Лэнгли – все они уже давно покинули королевский детский сад. Эдвард к тому времени успел прославиться как закаленный в боях герой битвы при Креси, Лайонел состоял в браке с Елизаветой де Бург, богатой наследницей графа Ольстера, а Джону Гонту предстояла женитьба на Бланке Ланкастерской, дочери Генри Ланкастера, недавно возведенного в герцогское достоинство. Сыновья составляли важную часть замысла Эдуарда о создании новой империи Плантагенетов. Томасу пока еще требовалась кормилица и забота в королевском детском саду Вудстока, а его старшие братья уже получили земли и титулы, ведя собственные взрослые хозяйства. Эти хозяйства представляли собой миниатюрные образы будущих королевских дворов – множество верных друзей, слуг и людей, которых они поведут за собой на войну.
Во второй половине XIV века важнейшим светским институтом – кроме правительства – считалось придворное хозяйство1. Оно формировало жизнь Плантагенетов и определяло судьбы тех, кто им служил. Обитатели королевского дома жили вместе – они вместе ели, вместе умывались, носили одинаковую одежду и передвигались сообща. Хозяйство было живым, дышащим организмом – аморфным пространством и коллективным телом, призванным служить тем, кто стоит на вершине. Помимо сугубо практических функций эта система создавала имидж. Иерархичное по своей природе, придворное хозяйство предполагало, что наиболее уважаемые его члены служат главе двора напрямую – как главные должностные лица и фрейлины. Другие отвечали за повседневные дела, такие как управление кладовой и кухней, забота о запасах, погребах, специях. Ритм дня подчинялся молитвам и приемам пищи. Короли же традиционно проводили время за обычной и соколиной охотой, а также активно участвовали в работе королевского совета.
Блистательная роскошь королевского дворца навевала мысли о непрерывном наслаждении, но порой и удушала. Щедро украшенный гобеленами, шелками и драгоценной утварью, шумный, наполненный ароматами и непрерывным движением, он был задуман как подобие Камелота. Внутренние покои освещались множеством свечей, там царила благоухающая чистота. Дабы создать ощущение свежести, использовались травы и специи, а личная гигиена считалась признаком благородства. Люди, жившие и служившие при дворе, умывались по пробуждении, до и после каждой трапезы и перед отходом ко сну. Они регулярно принимали ванны – куда чаще простолюдинов – в деревянных чанах с горячей водой, надушенной розовым маслом и специями. Волосы расчесывали гребнями из слоновой кости, пользовались зубочистками. В обязанности дворцовой прислуги входила стирка – постельное белье и льняную одежду обычно мыли и сушили, а шерстяные и более плотные ткани вычесывали или выбивали. Нечистоты сливали из отхожих мест в выгребные ямы, а в некоторых самых богатых домах – включая королевский – имелась даже проточная вода, горячая и холодная. Королевский дом XIV века отнюдь не был грязным и примитивным, он сверкал, был полон слухов, интриг, секса, скандалов и представлял собой одно из самых захватывающих мест на свете.
Многие из тех, кто служил в домохозяйствах принцев, переживали стремительный и поразительный взлет. Самый знаменитый пример – Джеффри Чосер. Приблизительно в то же время, когда родился Томас Вудсток, Чосер покинул родительский дом в приходе Винтри в лондонском Сити и поступил на службу к Елизавете де Бург и Лайонелу Антверпенскому. Супругу было всего около двадцати, ей – семнадцать, и их дом дышал высокой модой и весельем[53]. Чосер служил пажом и выполнял разные мелкие задания – бегал с поручениями, прислуживал, занимался доставкой посланий, чисткой доспехов. В этой роли он познакомился и с лучшими сторонами придворной жизни – охотой, верховой ездой, играми в мяч, стрельбой из лука, танцами, чтением, а также с искусством рассказывать истории2. Чосер путешествовал вместе с домом по всей стране. Весной 1357 года, когда Елизавета и Лайонел отправились в Лондон, Чосер, вероятно, стал свидетелем одного из самых волнующих событий эпохи – торжественного въезда в столицу Черного принца с выдающимся пленником, королем Франции.
В 1357 году один оксфордский ученый предсказал, что после череды мора, бурь и войн королевство Франция будет сокрушено, а король Англии воцарится над всеми3. Это пророчество в точности соответствовало замыслам Эдуарда, ибо 21 сентября 1356 года в битве при Пуатье англичане захватили в плен французского короля Иоанна II, сменившего в 1350 году Филиппа VI. Это стало величайшим достижением в жизни Черного принца, победой, которую английский двор будет праздновать еще три года. Впрочем, по свидетельству одного источника, пленение состоялось лишь по счастливой случайности4.
После того как изможденная английская армия, значительно уступавшая противнику числом, разгромила французов и обратила их в бегство, на поле боя – к немалому изумлению англичан – вдруг прибыл французский король с запоздалым подкреплением. Заметив, что Черный принц остался лишь с небольшим отрядом, Иоанн II направил удар именно туда. Но к своему ужасу увидел, как граф Уорик, только что разогнавший бегущих французов, вернулся и «яростно ударил по французскому войску с фланга»5. В сумятице боя Иоанн и его младший сын Филипп были захвачены в плен вместе с рядом других представителей французской знати. Совокупный выкуп за них разорил бы Францию и подорвал бы дух королевства.
Черный принц сперва доставил Иоанна II вместе с прочими пленниками в Бордо, а затем весной 1357 года, вскоре после традиционного праздника Подвязки, вернулся с ним в Англию. В мае они высадились в Плимуте, и оттуда началось грандиозное шествие к Лондону. Люди выносили напоказ «множество луков и стрел и всякого рода оружие», дабы продемонстрировать их французскому королю6. Послание было недвусмысленным: Англия – высшая сила. Когда к концу мая процессия достигла Лондона, толпы встретили ее ликованием. Люди толкались и напирали друг на друга, стремясь занять лучшее место, лишь бы увидеть, как Черный принц и его пленник въезжают в город. Настроение было праздничным. Вино – редкая роскошь для тех, кто обычно довольствовался элем – лилось рекой. Члены гильдий в полном парадном убранстве шествовали по улицам навстречу принцу и французскому королю, а потом сопровождали их под улюлюканье и свист толпы7. Девицы в окнах осыпали процессию серебряными и золотыми конфетти. Рассказывали, что Черный принц следовал позади Иоанна, въезжая в город на простой верховой лошади8. Французскому королю же – как того требовали рыцарские законы – предоставили куда более рослого белого коня. Празднества, последовавшие за битвой при Пуатье и пленением Иоанна, описал современник принца, герольд сэра Джона Чандоса в стихотворном «Жизнеописании Черного принца». Он повествует о придворных танцах, охоте, турнирах и пирах – «ровно как во времена короля Артура»9. Кульминацией стал грандиозный праздник Подвязки 1358 года – торжество победителей в честь священного воинского ордена Англии, основанного Эдуардом десятилетием ранее, еще до разразившейся чумы. Первый учредительный пир был омрачен страхом перед Черной смертью, но десятилетний юбилей проходил в атмосфере процветания.
Эдуард спланировал празднование грандиозных масштабов: «По королевскому указу, изданному в 1358 году от Рождества Христова, любому иноземному гостю на празднике святого Георгия, из какой бы страны он ни пожаловал, будет обеспечен безопасный въезд в Англию»10. Эти торжества в честь ордена Подвязки и святого Георгия должны были стать событием исключительным. До пленения Иоанна II праздник Подвязки носил в основном церемониальный характер и имел значение лишь в рамках придворной жизни. Теперь же, когда в стране гостит король Франции, с почетом размещенный в Савойском дворце на Стрэнде, мероприятие превратилось в политический спектакль, которым Англия хотела поразить французского монарха и одновременно заявить о себе всему христианскому миру. По Европе разослали герольдов с извещением о том, что рыцарские турниры пройдут около 23 апреля. На празднике присутствовали герцог Люксембургский и рыцари из Гаскони, а также королева Шотландии, младшая сестра Эдуарда. Ее супруг Давид II тоже пребывал в плену у английского монарха, и его привели вместе с Иоанном, дабы наглядно продемонстрировать Эдуардово превосходство. Прибыли все дети короля, включая Лайонела Антверпенского с супругой Елизаветой де Бург, а потому и Джеффри Чосеру выпала удача стать свидетелем одного из тех зрелищ, которые особенно ярко выделяли Эдуарда на фоне его предшественников на английском троне11.
Для членов ордена Подвязки эти торжества стали еще и ослепительной возможностью продемонстрировать собственную славу. Они облачались в церемониальные бело-синие одеяния, окаймленные горностаем и украшенные подвязками12. Говорили, что королева Филиппа надела синюю диадему – ведь синий был цветом ордена, – щедро отделанную ярким золотом. Эдуард также предстал в синем и золотом – сверкающие золотые соколы на мантии и синий пояс13.
Поскольку Виндзор подражал Камелоту, символические отсылки к Артуру стали неотъемлемой частью церемонии14. Музыкальное произведение, созданное в стенах часовни Святого Георгия, Sub Arturo plebs, – это размышление о божественной благодати, ниспосылаемой тем, кто живет под властью Артура15. Как и на разнообразных празднествах прежних времен, где в развлечениях старались показать связь двора Эдуарда с мистическим артуровским миром, важнейшей частью теперешнего турнира стали ролевые костюмированные игры, повествования и загадки. Особенно ярко это проявилось в серии писем, созданных в разгар торжеств и предназначенных для чтения вслух и инсценировки. Дошедшие до наших времен пять писем дают нам редкую возможность заглянуть в фантастический, гедонистический мир двора того времени16. Каждое письмо написано от имени воображаемой королевы – «Пантесилии, королевы Персии», «Юдифи, императрицы Египта и Аравии», «Ниолас, королевы Нубии», «Эмили, императрицы Европы и Иудеи» и, наконец, Филиппы, королевы Альбиона, то есть от имени реальной правительницы, самой королевы Англии. Каждая «королева» предлагала председательствующей на турнире даме достойного бойца. «Пантесилия», например, в качестве претендента рекомендует «охотника из наших окрестных лесов и пустынь, который мало что знает о чем-либо, кроме собак и охоты…». Выбрав для него соперника, королева повелевает «нанести ему шесть ударов копьем, сидя в низких седлах, в вашем присутствии, сей же день, тотчас после трапезы». Эти письма показывают, что женщины играли заметную роль в турнирах и в придворном рыцарском братстве. Пусть они и не участвовали непосредственно в поединках, но выступали организаторами, председательствующими фигурами и – что немаловажно – занимались этим с удовольствием. В этих вымышленных диалогах могущественные дамы беседуют так, словно они – правительницы экзотических держав. Распоряжаются мужчинами и их занятиями, флиртуют и поддразнивают. В «Юдифи» женщина доминирует в сексуальном смысле, налагая кокетливые «штрафы» на рыцаря-претендента в случае, если она останется недовольна результатом. Эти тексты в первую очередь раскрывают радость придворной жизни, наслаждение игрой в уникальном социальном пространстве, где фантазия свободно перетекает в реальность, – в пространстве, дающем возможность самовыражаться, менять свою идентичность. Для английских придворных не существовало более захватывающего времени, чем празднование Дня Подвязки.
«Когда английская знать стекалась в Виндзор, – восторженно писал хронист Генри Найтон, – блеск этого праздника был столь многообразен, что нам не под силу воздать ему должное». Роскошь Эдуардова двора бросалась в глаза, и резкий контраст между теми, кто обладает всем, и теми, кто не имеет ничего, был отражен в поэме «Победитель и Расточитель» (Wynnere and Wastoure). Неизвестный автор отмечал, что король обедает из золотой и серебряной посуды, но расплачивается в долг17. Как и многие поэмы той эпохи, Wynnere and Wastoure начинается с видения: рассказчик засыпает в лесу и во сне оказывается перед павильоном, ослепленный атрибутами ордена Подвязки:
В павильоне восседает король в пышных и дорогих одеяниях с символом ордена. Нет сомнений: это – Эдуард III. Сновидец узнаёт, что король пытается разрешить спор между двумя мужами, Уиннером (Победителем) и Уостуром (Расточителем), пришедшими на некое мероприятие вроде турнира. Вызванные к королю, они излагают свои доводы. Уиннер утверждает, что наилучший способ распоряжаться богатством – беречь его и не тратить на пустяки; Уостур же настаивает, что богатством следует наслаждаться и щедро распределять его в общине. Уиннер обвиняет Уостура в том, что тот живет не по средствам, нанося тем самым ущерб королевству19.
[51] Пер. Д. Петрушевского.
[52] В Средние века статуты в том числе регулировали правовой статус сословных и профессиональных групп.
[53] Королевские и знатные семьи часто жили раздельно – у лорда был свой двор, у леди – свой. Но нередко жили и вместе. (Прим. авт.)
Конец ознакомительного фрагмента.