Замираю. Пытаюсь хоть слово вымолвить, но выходит какое-то мычание. А она улыбается мне по-доброму, со всей мудростью, как делала всегда. Так, будто видела насквозь всю суть мою.
— Ты придешь ко мне?
Я киваю.
— Я буду тебя ждать. А пока… — Она что-то говорит. Нет, странно щелкает ртом.
— Я не…
И вот, я вижу чужое войско — полчища врагов, чью кровь я проливал десятки лет. Пытаюсь услышать, что же Лизонька хочет сказать. И опять щелк-щелк.
— Что? Что?! — вырывается, наконец, у меня.
…На этом месте я открыл глаза.
Щелк-щелк.
Было утро. Я вскочил — и от меня отпрыгнула какая-то бестия, в когтях утаскивая краюха хлеба. Я занес было топор, чтобы рубануть в прыжке с обоза, а там… совенок. Посмотрел, как хлеб укатывается в лужу, потом уставился на меня с укоризной, будто ждал, что я признаю свою вину.
Я слез с обоза. Пытаясь проморгаться, глянул в небо. На миг показалось, что лицо Лизоньки все еще там. Услышав шорох, я крепче сжал секиру, вгляделся в деревья. Ничего.
Щелк-щелк.
Посмотрел под ноги — а это сова стучит по сапогу. Отпихнул ее, а она опять.
— Отстань…
Эх. Плохая земля, но утро хорошее. Холодное, бодрящее. Такое, что проснулся — и сразу чем-то дельным заняться хочется. Айда на зарядку: приседать да отжиматься. Не царь уже, но тело богатырское и дух здоровый пригодятся. Впереди большое строительство, и помощи не от кого ждать. Разве что…
Я посмотрел на сову — а у той глаза разных цветов. Смотрит вылупившись.
Ладно: руки вперед, вверх, в стороны, повороты туда-сюда. Что-то хрустнуло то ли в пояснице, то ли в колене. Поприседал. Хруст-хруст. Есть еще силушка!
Принялся отжиматься. Один-два-три. Совенок, вместо того чтобы по-птичьему передвигаться, ходил рядом по-человечьи.
— Тьфу. Глупое создание, — буркнул я и продолжил, а он как на голову запрыгнет. — Восемнадцать… Эй, кыш. Девятнадцать… Кыш, говорю!
Он клюнул в затылок. Заскреб когтями. Пытаясь достать его рукой, я упал.
— Горите, чертовы…
Перевернувшись на спину, я вновь посмотрел в небо, тяжело дыша. Вспомнил слова Лизоньки, зовущей к себе. Она всегда меня видела так, будто я чистым холстом лежал перед нею. Понимала, что осело на дне моей царевой души, разум яснее делала. А теперь все как в тумане.
— Дорогая…
Совенок клюнул меня в лоб. Вверх тормашками я видел, как он смотрит слегка косыми глазами. Встав, я попытался его изловить, но изворотливости у глупого создания оказалось больше. Погонявшись за ним вокруг яблони, я сдался.
Зато взбодрился.
Жаль, апрель и снега совсем не осталось, чтоб освежиться. Обтерся бы им так, чтоб кожу жгло.
— Нырнуть бы… — Я огляделся по сторонам. Нет, воды-то у меня на день-другой, и все в бурдюке.
Глядя на руки, я подумал: может, отравленной болотной жижей попробовать смыть кровь? Вдруг зло на зло добро дает?
Щелк-щелк по дереву.
— Я с тобой еще разберусь, — пригрозил я пальцем то ли дереву, то ли сове.