— Делаешь последний бой, Вена? — спрашиваю я ее.
— Осторожно, Хранительница Звезд, — говорит она певучим голосом, который действует мне на нервы. Я не в лучшем настроении, чтобы иметь дело с ее пафосными виршами. — Ты ступаешь по пути бездны, незримого.
И понеслось.
— Разве не этого ты хотела? — говорю я, широко раскинув руки. — Со всей своей многословной болтовней? Чтобы я стала хозяином звезды? Взяла контроль? Что ж, именно это я и делаю.
— Нет, дитя, звезда владеет тобой. — Она поднимает руку, и весь свет в комнате гаснет. Кроме меня. Я свечусь, но свечение окрашено тенями, ползущими по его краям. Струйки дымчатых чернил вползают внутрь, как песчаные черви, отравляя жемчужное сияние моей ауры. Она проводит ладонью по направлению ко мне. — Если ложь победит, ты пропадешь. Все будет потеряно.
— Ты этого хотела, — говорю я. — Ты сказала мне, что я буду горьким, прекрасным концом.
Она печально качает головой.
— Ты — конец. Ты была создана, чтобы защищать, но ты также была создана, чтобы разрушать. Как таковая, ты держишь равновесие в своих руках. Судьбы склонятся перед твоей волей, как и звезды, что направляют небеса.
— Ты можешь хоть раз сказать прямо, что имеешь в виду? — огрызаюсь я в ярости.
— Вся жизнь умрет с тобой.
Еще больше крови на моих руках. Так много, что я промокла в ней насквозь. Тону в ней, как камень. Я падаю на колени, когда прилив боли пронзает меня в центре груди. Месть отступает на второй план, и все, что я чувствую — это пустая боль, складывающаяся в центре моей груди, там, где раньше было мое сердце — смерть Лале, предательство Рошана, моя быстро угасающая надежда.
— Что со мной происходит? — задыхаюсь я, хватаясь за грудь. — Так больно.
— Самые драгоценные вещи в мире имеют свою цену.
— Дай угадаю, как любовь?
— Да, — соглашается она.
Мои слезы теперь текут свободно, зля меня еще больше. Я лучше буду чувствовать ничего, быть бесчувственной, чем чувствовать это горе, разрушающее меня изнутри и сдирающее мою душу в кровь. Любовь делает тебя уязвимой. Она заставляет тебя страдать и гореть. Она заставляет тебя желать невозможного. И когда ты не получаешь этого, тебе остается винить только себя за глупые желания и надежды на что-то недостижимое с самого начала. Как бы я ни презирала Морварид, она была права. Любовь делает тебя гребанной слабой.
— Ты ошибаешься, — выдавливаю я. — Любовь — это ложь.
— Сурайя. — Голос моей матери.
Я вздрагиваю. — Я не хочу слушать, что ты скажешь.
— Ты должна позволить себе чувствовать. Если ты не сделаешь этого, это сломает тебя.
— Нельзя сломать то, что уже сломано.
Она приближается, и я вдыхаю запах пионов.
— Нет, моя дорогая жар-птица, ты сильнее, чем думаешь.
— А ты ошибаешься. Я позволяю себе чувствовать, — говорю я. — Я чувствую ненависть, и ярость, и боль. Я убью Джаведа и его мать, если она еще жива с той мерзкой силой, которую воплощает, и я изгоню это обратно в дыру, откуда оно пришло.
— Не поддавайся лжи, моя сладкая Сурайя, любовь моя. Найди правду. Свою правду.
Как ни странно, ее слова перекликаются с разговором, который у нас был с Араном при первой встрече — и его предупреждением, что ложь ведет к пути тьмы. Я также помню свою уверенность, что никогда добровольно не причиню вреда ни одной душе, и вот я здесь, в нескольких ударах сердца от того, чтобы выпотрошить любого, кто меня обидел. Эта мысль заставляет меня колебаться, но я стискиваю зубы. Мне все равно. Джавед и его мать заслуживают своей участи. Как и Скавы.
Это тоже не их вина.
Я изгоняю и этот голос разума и сострадания.
— Знаешь, Вена, я начинаю думать, что ты — это ложь. — Я поворачиваюсь к видению с лицом моей матери, чувствуя, как благословенное онемение берет верх. Я приветствую ясность, которую приносит тьма. — А теперь убирайся, старуха, если не хочешь место в первом ряду на исполнение твоего многословного пророчества.
С печальным поклоном моя мать исчезает из виду.