Последнее «Иди на хер», переданное мне от отца.
Оно проснулось.
И вдруг, словно свет выключили, я знаю только тьму. Дикость. И ярость.
Я смутно осознаю крик ужаса Пола, когда я врезаюсь в прутья его камеры, рыча, как раненый зверь, мои руки хватают его и тянутся к нему. Я дико шиплю, моя кровь превращается в чёрный яд, когда я снова и снова бьюсь о решётку.
Пока туман не рассеивается.
Пока я не вырываю контроль обратно у зверя.
Пока я не дышу.
Когда я дышу, я понимаю, что моё лицо всё ещё искажено слепой яростью, прижато к решётке, руки всё ещё вытянуты передо мной, пальцы скрючены в когти, зубы обнажены.
Моё сердце бешено колотится.
Пол белый от ужаса, в страхе съёживается от меня у дальней стены своей камеры.
С хмыканьем я отстраняюсь от решётки, прочищаю горло и спокойно смотрю на него, как ни в чём не бывало.
— Пол, — тихо рычу я, пожимая плечами и хрустя шеей. — Ты сидишь в клетке в моём доме последние два дня. И теперь ты решаешь, что лучший способ действий — напомнить мне о том, что ты и моя кровососущая сука-бывшая жена когда-то пытались получить опеку над моим сыном после того, как она его бросила? — Мой голос становится ещё тише, почти шёпотом. — Это... неразумно, Пол.
Его лицо бледнеет, он тяжело сглатывает.
— Слушай, Принц, это всё недоразумение...
— Уверен.
— Выслушай меня, Оливер...
— Заткнись, — рявкаю я. — Вот как всё будет. Ты расскажешь мне, зачем ты пришёл. А если нет, я перестану кормить тебя и давать воду, и посмотрим, как долго ты протянешь. Я ставлю на час.
Лицо Пола падает.
— Оливер, пожалуйста...
Он снова подходит к решётке, разведя руки в умоляющем жесте, будто мы собираемся спокойно всё обсудить. Я улыбаюсь и жду, пока он приблизится.
Слишком близко.
— Оливер, я...
Мои кулаки снова пролетают сквозь прутья, снова разбивая его окровавленный нос и отправляя его в полёт к стене за спиной со стоном. Его ноги подкашиваются, и он падает на пол.
Что-то со звоном катится по полу.
Пол замирает. Мои глаза сужаются в щёлочки, когда мой взгляд падает на чертову раскладушку на полу его камеры, у прутьев у моих ног.
Мать. Твою.
Он бледнеет ещё сильнее, когда мой взгляд смертельно скользит с телефона на его испуганные глаза.
— Принц... — выдавливает он.
— Кому, блять, ты звонил?
Как только я произношу слова, я слышу это; отдалённо, так как мы в дальнем конце моего особняка, но я всё равно слышу — низкий, настойчивый, глухой стук кулака в мою входную дверь.