Никаких понедельников: читать начало книги онлайн

– Я уже все рассказала твоей Каролин, – сказала она, отдышавшись, – так что можешь не беспокоиться. Она будет только рада, что этого ублюдка больше нет.

Ответить мне было нечего, и я промолчала. Затем она с видимым усилием выпрямилась, оттолкнувшись от стойки, и протиснулась в дверь обратно на улицу. Я уже сто лет не видела, чтобы она выходила из дома.

Она не пришла на похороны, моя сестра. Хотя я особо и не ожидала. В глубине души я надеялась, что она появится, поэтому хотела и одеться поизящнее, и сделать все как положено. Думала, если она придет, то лучше бы мне выглядеть прилично. Больше мне ни на кого не хотелось производить впечатление.

Хотя я была даже рада, что она пропустила сами поминки. После крематория все собрались на ужин в клубе, и каждое блюдо на столе было бежевого цвета. Бежевые сосиски, бутерброды, чипсы, пирожные. Я даже открыла пару бутербродов, проверяя, нет ли внутри кусочков помидора или салата, которые разбавили бы эту однотонность. Но никто вроде бы не возражал. Правда, присутствовали в основном мужчины. Женщин почти не было. Только барменши и некоторые жены друзей отца. Совсем мало. Меня не смущало такое количество бесцветных продуктов и рассказов о драках, но перед женщиной мне было бы стыдно. Особенно перед сестрой.

Когда все закончилось, я поняла, что весь вечер подсознательно надеялась увидеть ее. Так я могла бы спросить: раз его больше нет, можно попросить твой адрес? Можно присылать тебе праздничные открытки? Только вот теперь ей совершенно незачем сюда возвращаться, подумала я. Она отстранилась от отца, а теперь окончательно отстранится и от меня.

Когда-то в детстве мы играли в игры типа пряток, «выше ноги от земли» и в «сифу» – бросались друг в друга грязной тряпкой или еще какой-то пакостью. Обязательно начинали со считалочек, чтобы определить, кому выпадет роль «сифы». Это было даже важнее самой игры. Иногда на выбор водящего мы тратили столько же времени, сколько на саму игру. Потому что никому не хочется быть «сифой». Если тебя выбрали, ты становишься разносчиком гадости, швыряешься чем-то «заразным», и все пытаются держаться от тебя подальше. Потом новый расчет, ведущий меняется. Но в нашем доме никто не пользовался считалочками, и в итоге таким носителем заразы оказалась я. Именно ею. «Сифой».

Кэтлин никогда не заходила в наш дом. Детям своим тоже запрещала бывать у нас. Один раз я увидела, что ребята играют возле нашего двора, и выскочила наружу: «Можно с вами?» Все сунули руки в карманы и такие: ну ладно. Ну давай, а во что? Пришлось придумывать новую игру и считаться заново. Я так понимаю, до моего появления они по очереди подбегали к нашему дому, касались его стены и потом ловили друг друга. Вероятно, «сифой» был сам дом.

Кэтлин зашла к нам только однажды, когда умерла мама. Дверь она оставила открытой. Помню, как она сказала: «Погоди. Я иду», – и сняла фартук, потому что дело было серьезным. Мы вошли через заднюю дверь, мама лежала на полу кухни, а Кэтлин произнесла нечто вроде: «Нет, Стеффи, дверь не закрывай, так лучше», хотя на дворе стоял декабрь. Мама как раз взвешивала сухофрукты для рождественского кекса, стол был завален изюмом и курагой.

Открытая дверь вроде как была связана с обычаем выпускать духов. Считается, что нельзя закрывать дом, где лежит покойник, его душа должна выйти. Остановившись в дверях, Кэтлин вздохнула и перекрестилась. Возможно, это тоже было сделано ради духа. Или, может, потому, что это был наш дом, куда никто не осмеливался зайти.

Много лет назад со мной в баре клуба работала одна девушка, точнее, мы дежурили по очереди и раньше не попадали в одну смену, и она сообщила, что знакома с девчонкой, которая встречалась с младшим сыном Кэтлин до того, как тот ушел в армию, и эта подруга ей рассказывала, что Кэтлин якобы говорила: мол, не моя вина, что я такая какая есть, потому что детство у меня было тяжелое.

– Что это значит? «Такая» – это какая? Что во мне такого прям капец странного?

– Ну, ты живешь одна, и все это так как-то… – Девушка внезапно потеряла нить разговора и срочно засобиралась на склад за сиропами. Но я не собиралась отпускать тему.

– Как-то что? Типа, я странная, потому что еще не нарожала толпу детей, как эта твоя знакомая? Я странная, потому что умею предохраняться, или как?

– Вот именно это я и имела в виду, – ответила она. – Ты иногда что-нибудь как скажешь…

– Лучше вали за этими сраными сиропами, – отрезала я. Она пробормотала: «Ей-богу, странная», – и нырнула в погреб, а я захлопнула дверцу и оставила ее в темноте минут на тридцать. Еще и специально прошлась туда-сюда по люку, чтобы погрохотать как следует. Сучка наглая.

И пока я запирала ее внизу и топала, пугая ее, мне хотелось задать только один вопрос: кто именно сказал, что это не моя вина? Чьи это слова? Кэтлин? Значит, Кэтлин вовсе не ненавидит меня? Могу ли я пойти поговорить с ней об этом? Станет ли она со мной общаться? Или убежит, как от «сифы»?

Был еще один человек, который мог бы рассказать мне о моем детстве, если бы я знала, где этого человека искать. Она тоже не явилась на похороны, что неудивительно. У отца была единокровная сестра, моложе его на десять лет – получается, моя полутетя. Приходила к нам однажды, когда мне было восемь лет. Я точно помню, что мне было восемь, потому что до этого момента мы никогда ее не видели, и она спросила меня: «Так ты кто будешь? Младшая?» А я ответила: «Да, я Стефани, мне восемь лет». Назвала полное имя, потому что видела ее впервые и чувствовала, что должна подтвердить свою личность.

Я пришла из школы, а она стояла у нас в кухне. Представилась тетушкой Луизой, папиной сестрой, чему я не поверила, потому что, будь это правда, я бы познакомилась с ней раньше, или от нее приходили бы поздравительные открытки и новогодние подарки. На ней было ярко-зеленое пальто. Я и не догадывалась, что пальто может быть зеленым. Я думала, пальто бывают только коричневыми, серыми, черными или синими, для школьников. Туфли ее были ярко-красными и остроносыми. Губная помада красная, брови подведены карандашом, ногти розовые. Я вообще ни разу не видела такой палитры цветов одновременно на одном человеке.

Еще одно шокирующее событие заключалось в том, что она курила. Курить в нашем доме было категорически запрещено. Папа сворачивал самокрутки дома, если шел дождь, но курить все равно выходил на крыльцо, плотно прикрывая за собой дверь. Однако гостья спокойно курила прямо посреди кухни. У сигареты вокруг фильтра шла золотистая полоса, а когда она затушила ее в блюдечке, на краю отпечаталась губная помада. Помимо прочего, выглядела тетя раздраженной.

– Ну и где он? – спросила она. – Я же заранее ему написала, когда буду. Что мне, битый час его ждать?

– Он ведь не всегда знает, в какую смену его поставят, – неуверенно начала мама.

Я было села за стол, когда пришла, но поняла, что сижу здесь только я, и мне стало неловко, так что я встала опять. Мать незаметно сунула мне фунт и велела сходить за каким-нибудь приличным печеньем, поскольку неожиданно нагрянули гости, а дома шаром покати.

– Он что, даже не сказал, что я приеду? – возмутилась Луиза. – Он хоть получил мое письмо?

– Честно говоря, понятия не имею, – призналась мать. – Чайку попьешь? Поставлю чайник.

Я побежала через задний двор и переулок к магазину и купила шоколадного печенья. Можно было выбрать солодовые молочные коржики и оставить себе сдачу, но я чувствовала, что дома происходит что-то важное, и решила, что стоит взять лакомство получше.

Я вернулась с пакетом, сразу открыла его и начала предлагать угощение, но мама достала тарелку, чтобы выложить печенье. Обе так и не присели, а тетя Луиза снова закурила. Мама стояла у открытой двери и размахивала полотенцем, разгоняя дым, но делала это вежливо: то есть сперва махала, а потом комкала полотенце в руках или прятала за спину. Видно было, насколько она беспокоилась о запахе дыма, прикидывая, что скажет папа. И еще она постоянно оглядывалась на заднюю дверь – я догадалась, что мама высматривает во дворе соседку, Кэтлин, чтоб попросить помощи.

Луиза отказалась от предложенного печенья, зато попросила два куска сахара в чай и выпила его стоя, продолжая держать сигарету в другой руке. Потом она показала сигаретой на меня и сказала: «Итак, ты Стефани. А где твоя сестра?» Я уже успела схватить два печенья, понимая, что как только гостья уйдет, сладкое уберут, поэтому спешила насладиться ими, пока не поздно. От ее вопроса у меня мгновенно пересохло в горле, вся слюна впиталась в непрожеванные крошки, горло сдавило, и мне ничего не оставалось, кроме как выплюнуть огромный кусок сухой, твердой, невыносимой выпечки. Живот свело судорогой, словно он тоже заполнился сухим, плотным, жестким печеньем, подступающим к горлу. Женщина обратилась тогда к матери:

– А она где? Каролин, верно?

Мать принялась нервно мусолить полотенце круговыми движениями, скручивая его все туже и туже.

Вопрос был из ряда вон. На него было не только невозможно ответить – его было невозможно даже услышать. Я вроде как слышала слова, но смысл их уловить не могла. Мама раскрыла рот, но смогла только повторить вопрос сдавленным шепотом, словно впервые услышала иностранный язык и не имела представления, что означают эти звуки. У меня в голове тревожно загудело, я выбежала через заднюю дверь и выплюнула остатки печенья в мусорку. Желудок болел, словно меня ударили в живот.