Мои пальцы задрожали, мелкая испарина покрыла лоб, но действовала я четко и быстро. Я схватила письмо, затем, аккуратно, чтобы не раскрошить воск, поддела печать тонким ножом для бумаг и развернула послание. Глаза жадно впились в неровные строки.
Это было не просто письмо. Это был развернутый военный отчет.
Гера дотошно, с пугающей точностью описывала, сколько воинов отец оставил в замке, сколько увел с собой на границу, в каком состоянии находятся наши укрепления и сколько запасов провизии на складах. Она продавала моего отца и предавала его, деловито потроша его дом, как рождественского гуся.
Я положила письмо на стол и крепко прижала к нему горячую ладонь. Закрыла глаза, призывая свою магию. Я представила, как из моих пальцев сочится невидимый, пульсирующий свет, впитывая в себя каждое написанное слово, каждый изгиб букв. Через мгновение на чистом листе пергамента, который я заранее достала из кармана платья, начали проступать точные, идентичные оригиналу копии строк.
Я быстро свернула копию и спрятала ее в лиф платья, ближе к колотящемуся сердцу. Взяла оригинал, аккуратно скрепила его, слегка нагрев края воска над пламенем свечи, и положила ровно на то же место. Никто ничего не заметит.
Я выскользнула из комнаты ровно за секунду до того, как в конце коридора послышался знакомый, тяжелый стук каблуков Геры.
Маю нашли только на следующее утро. Служанка, спустившаяся в погреб за вином к обеду, услышала ее жалобные, охрипшие стоны.
Моя провела всю ночь в ледяном подземелье. Чтобы не замерзнуть, как она потом плаксиво, размазывая слезы, объясняла разъяренной матери, она пила яблочный сидр. Судя по ее помятому виду за завтраком, выпила она его немало.
Ее лицо было уродливо опухшим и пошло красными пятнами, глаза — мутными, как стоялая вода. Она сидела, раскачиваясь на стуле, и громко икала.
— Ты! — она пьяно ткнула в мою сторону дрожащим пальцем, — Ты специально это сделала!
Гера бросила на нее такой испепеляющий взгляд, что вода в кувшине должна была закипеть.
— Майя, довольно.
— Нет, не довольно! — взвизгнула сестра, едва не опрокинув тарелку, — Она заперла меня! А я… ик… я замерзла! Я все расскажу отцу, когда он вернется!
Я грациозно, ничем не выдав волнения, поставила фарфоровую чашку на блюдце. Тонкий звон разрезал тишину столовой.
— Сестрица, о чем ты? Тебе, наверное, приснился дурной сон, — мой голос был мягче бархата, — Яблочный сидр в наших погребах славится своей крепостью. Возможно, тебе стоит пойти к себе и немного проспаться.
— Я не хочу просыпаться! То есть… отдыхать! Я хочу…
— Так, хватит этих разговоров. Через неделю мы едем на Королевский базар, — ледяным, режущим голосом прервала ее излияния Гера, — Покупать ткани, украшения и обувь. В поместье будет приглашена лучшая столичная модистка. И если ты не приведешь себя в порядок и не научишься держать язык за зубами, то поедешь на Отбор в своем старом, прошлогоднем платье. Ты меня поняла?
Угроза подействовала безотказно. Мая сдулась, как проколотый свиной пузырь, замолчала, и, громко хлюпая носом, уставилась в свою тарелку, не смея поднять глаз.
Я видела, как после завтрака Гера буквально вцепилась дочери в локоть и утащила ее в комнату. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, а потом я услышала звуки.
И не только я. Все слуги, замершие по углам коридора с тряпками и подносами, слышали глухой, резкий, хлесткий звук пощечины. Потом еще один. Отчаянный, сдавленный всхлип Маи. Затем последовало яростное, нечеловеческое ядовитое шипение Геры и мерзкий звук, похожий на тот, с которым рвут плотную, дорогую ткань. Я с содроганием поняла, мачеха вцепилась в платье и в волосы собственной дочери, жестоко наказывая ее за провал и глупость.
В коридоре воцарилась мертвая, ледяная тишина. Служанки перестали дышать, вжимаясь в каменные стены и опуская глаза в пол. Никто не смел издать ни звука, до одури боясь привлечь к себе гнев леди Геры.
А я вернулась в свои покои и застыла у окна.
Я прижала ладонь к груди, где под плотным бархатом лифа, обжигающе холодил кожу сложенный пергамент. Я смотрела на унылый, продуваемый резкими ветрами осенний сад, и мое дыхание медленно выравнивалось.
Я получила то, что хотела. Первое, настоящее, неопровержимое доказательство. Козырь, который я брошу на стол, когда придет время открыть отцу глаза.
Но цена этого шага — унижение, страх и физическая боль другого человека. Пусть даже такого завистливого, глупого и жалкого, как Мая.
Где-то глубоко внутри шевельнулось крошечное, горькое сочувствие. Ей ведь только-только исполнилось восемнадцать. Она еще совсем юная, но уже насквозь пропитана, отравлена ядом своей матери. Если ничего не предпринять, со временем Мая станет точной копией Геры — такой же жестокой, расчетливой и пустой внутри.
А может, она еще не до конца потеряна? Что, если просто оторвать ее от материнской юбки? Выдать замуж за какого-нибудь обедневшего, но сносного лорда на другом конце королевства и отправить подальше. Туда, куда цепкие, жадные руки Геры никогда не дотянутся.
Да, Мая воспримет это как ссылку. Она будет рыдать и проклинать меня. Это будет жестоко. Но, чувствуя, как бьется мое сердце, я осознала одну простую истину — никто не обещал мне, что эта война будет чистой. И чтобы спасти себя, своего отца и других людей... мне придется испачкать руки.
Глава 11
Столица пахла возможностями и опасностью.