Уже несколько дней я просыпалась с отсутствием головной боли. Я еще в той жизни поняла ее источник — Гера по ночам проводила ритуалы, и пока я спала, по капле высасывала мою драконью силу. Теперь я чувствовала её. Она была как паук, забравшийся в мой разум, её невидимые щупальца искали источник силы, пытаясь присосаться к нему.
Но теперь я была готова. Дневник матери стал моим единственным учителем. «Не пытайся запереть свою силу, — писала мать, — Она живая. Вместо этого создай оболочку. Пустой сосуд, и позволь ей питаться пустотой».
Ночами я сидела на кровати и медитировала. Я представляла свою силу не ревущим пламенем, а спокойным, глубоким озером где-то в центре моего существа. А вокруг этого озера я училась строить щит — сферу из гладкого, холодного обсидиана.
Я оставляла в своём щите крошечную, контролируемую трещину. И когда Гера присасывалась к ней, я позволяла ей пить. Но я давала ей не чистую силу моего озера, а лишь мутную воду с поверхности — иллюзию. Крохи, которые я сама ей скармливала. Это не истощало меня, но с каждой ночью я становилась всё искуснее. Я научилась отмерять ровно столько, чтобы она осталась довольна, чтобы она думала, что её ночная охота успешна.
Она пила мою слабость, не подозревая, что под ней, в глубине, моя истинная сила растёт, копится, становится чище и смертоноснее с каждым днём.
Этой ночью я почувствовала её как обычно. Ледяное прикосновение к моему щиту, жадное, сосущее присутствие. Я отмерила ей её порцию иллюзии и приготовилась ждать, пока она уйдёт, но она не уходила. Она стала давить сильнее, яростнее, словно почувствовала обман.
Паника обожгла горло. Щит затрещал. Я сцепила зубы, концентрируясь, вливая в него всю свою волю. Давление росло, чёрная вязкая субстанция пыталась проломить мою защиту. Ну уж нет, не в этой жизни!
Я сделала то, чему ещё не училась. Я перестала защищаться и распахнула свой щит, как врата, но не для того, чтобы впустить её, а для того, чтобы выпустить наружу частичку своего озера. Не волну — лишь одну-единственную, идеально острую ледяную иглу, и направила её точно в центр её давления.
Я услышала крик. Не ушами, а разумом. Короткий, пронзительный, полный боли и удивления, и в тот же миг давление исчезло. Она ушла.
Я сидела на кровати, тяжело дыша, по моему лицу струился пот. Я сделала это. Я не просто защитилась и дала сдачи.
Гера теперь не скоро придет ко мне — она ранена и напугана.
А я лишь чуть-чуть показал свои клыки.
Глава 8
На утро, тишина из покоев мачехи была оглушительной.
Гера, которая всегда вставала с первыми петухами, чтобы контролировать каждый вздох в замке, не появилась ни к завтраку, ни к обеду.
Слуги шептались о внезапной и жестокой мигрени, но, когда на третий день лекарь вышел от нее с растерянным лицом, а сама Гера наконец покинула свои покои с плотной темной повязкой на глазах, я поняла — она получила откат от моей магии.
Мой щит не просто защитил меня, он ударил в ответ. Удар пришелся по ее главному оружию — по ее глазам, которыми она высматривала чужие слабости.
Несколько дней она была практически слепа, беспомощно натыкаясь на мебель и передвигаясь, лишь держась за руку своей дочери, отвлекая ее от танцев и изучению этикета. Мая ворчала каждый раз, когда мать громко звала ее.
Гера не поняла, что я дала ей отпор, наверняка списав все на нестабильность моей «дикой» магии, но я видела, как это изменило ее. Когда зрение вернулось, в ее взгляде появилось что-то новое. Я ловила на себе ее тяжелые, полные затаенной злобы взоры, когда она думала, что я не смотрю. Она была словно змея, выбирающая момент для нового броска. Она стала злее, осторожнее и хитрее.
Она больше не приходила в первые, самые сладкие часы сна. Теперь она являлась глубокой ночью, когда тело и разум наиболее уязвимы.
Каждую ночь я чувствовала ее незримое присутствие, ее ледяное прикосновение к затылку, словно навязчивый, яростный шепот на краю сознания.
Она билась о мой щит, словно ночной мотылек о стекло — с каждым разом все яростнее и отчаяннее. Щиты держали и больше не поддавались. И это сводило ее с ума.
Я чувствовала, как она возвращается снова и снова, с удвоенной, утроенной силой, пытаясь найти брешь или трещину, чтобы снова присосаться к источнику моей силы. Эта ночная осада хоть и изматывала, но и дарила мрачное удовлетворение. Она больше не могла питаться мной, а голодный хищник всегда совершает ошибки.
И я была готова ждать каждой из них.
Рабочий кабинет, от которого мне передали ключи в тот же день, после разговора с отцом, стал моим убежищем и моим полем битвы.
Весь последний месяц, каждый день, едва первые лучи солнца пробивались сквозь витражное стекло, я была уже здесь. Воздух, густой и прохладный, пах старым деревом и чернилами. Я садилась в массивное отцовское кресло, которое было мне великовато, и погружалась в тихую войну.
В первую неделю я просто разбирала счета.
Гроссбухи, перевязанные выцветшими лентами, хранили историю нашего дома за последние пять лет. Я видела, как до приезда Геры отец тратил деньги на укрепление границ, на закупку лучших жеребцов и на жалование гвардейцам. А потом появилась она. И в счетах появилась новая графа: «Личные нужды леди Геры». Суммы были колоссальными. Платья из столицы, флаконы с неизвестными снадобьями от заморских аптекарей, ювелирные украшения, о которых отец даже не догадывался. Деньги уходили не торговцам, а на счета подставных лиц. Я аккуратно делала копии этих страниц, пряча их в тайнике за отцовским портретом. Это было первое звено в цепи доказательств.
Но цифры были лишь половиной дела. Власть — это люди.
Я начала с кухонь. Я спускалась туда на рассвете, когда повара только начинали месить тесто. Вдыхала теплый, пряный аромат свежего хлеба и слушал. Я не отдавала приказы, я говорила с людьми и задавала вопросы.