— Погоди, — нахмурилась она. — Ты что, уже исполнил?
— Завтра, — повторил Адам с улыбкой. — Теперь ты должна вкусно позавтракать с бабушкой и идти на работу.
И тут же исчез.
На следующее утро Ева проснулась от непривычного ощущения.
Она лежала на чём-то невероятно мягком. Перина, шёлковые простыни, пуховые подушки. Она потянулась от удовольствия и вдруг услышала, как громко хрустнули её суставы. Позвоночник отозвался острой болью, колени заныли, а пальцы рук будто свело судорогой.
— Господи, что за черт... — пробормотала она и села.
Всё тело болело. Каждый сустав, каждая мышца. Она посмотрела на свои руки — и закричала.
Вместо привычных молодых, упругих рук она видела дряблые, покрытые морщинами кисти с выпирающими венами. Кожа висела складками, пальцы были скрючены артритом.
Ева, кряхтя и охая, с трудом поднялась с кровати. Ноги дрожали, колени отказывались держать. Она доковыляла до огромного старинного зеркала в тяжёлой раме и взглянула.
На неё уставилась со смесью ужаса и гнева древняя старуха. Лет восьмидесяти пяти, не меньше. Седые волосы, собранные в пучок, лицо, изрезанное глубокими морщинами, мутные глаза, сгорбленная спина. На ней была ночная рубашка из грубого хлопка, а на комоде стояла старинная лампа.
— АААДАМ!!! — завопила Ева дряхлым, скрипучим голосом. — Я убью тебя!
На крик прибежала молоденькая служанка в простом сером платье и белом чепце.
— Леди Найтингейл, — затараторила она на английском, — вы звали? У вас снова приступ?
— Кто?! — Ева с трудом развернулась, хватаясь за трость, которую ей подала служанка. — Какая ещё Найтингейл?!
Она стояла и пытаясь вспомнить хоть что-то. И тут до неё дошло.
Флоренс Найтингейл.
«Леди с лампой».
Та самая женщина, которая основала первые школы медсестёр, которая спасла тысячи жизней в Крымскую войну.
— А-а-адам! — вновь простонала Ева, шлёпая по полу босыми старушечьими ногами. — Ну почему?! Почему именно она?! Я просто хотела быть богатой!
Целый день Ева, находясь в теле великой женщины, провела в муках. Она ходила по больницам, раздавала распоряжения, проверяла отчёты. Спина ныла невыносимо, каждый шаг отдавался болью в коленях. Она вспомнила бабушку — как та вечно мазала поясницу ментоловой мазью и охала по утрам.
«Никогда больше не буду жаловаться, что бабуля постоянно стонет, — думала Ева, шаркая по каменному полу. — Никогда! Боже, как же это больно!»
Люди благодарили её. Медсёстры кланялись, больные протягивали руки, чтобы коснуться её платья, врачи спрашивали совета. Ева принимала их слова, кивала, улыбалась, но сама дрожала от боли в пояснице.
«Флоренс это заслужила, — думала Ева о Флоренс. — Она реально столько сделала для всех. И ведь никто не узнает, как она мучилась от болей».
А вечером, когда солнце уже садилось за окнами старого госпиталя, Ева поняла, что это её последний день. Она села за стол и дрожащей, скрюченной рукой написала завещание. Всё состояние Флоренс — на приюты для сирот, больницы для бедных, лечебницы для животных.
Когда последняя буква была выведена, Ева уронила перо и с облегчением откинулась на спинку кресла.
— Ну всё, — прошептала она. — Я сделала это. Теперь можно немного отдохнуть.
Она легла в постель, укрылась шерстяным одеялом и с тихим вздохом закрыла глаза. Последнее, что она прошептала, уже засыпая вечным сном:
— Адам... Адам... Адам!
Перед глазами всё потемнело, комната наполнилась жаром и знакомым запахом дыма.
— Ну что, Флоренс? — голос Адама звенел от хохота. — Как тебе твоё новое тело? Точнее старое.