Наследница трех клинков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Победу, разумеется, присудили мадемуазель Фортуне, и Мишка, поднявшись, поцеловал ей руку – как тогда, ткнувшись губами не в ладонь, а выше запястья.

Жесткие кожаные пальцы ответили на его пожатие. Дама благодарила и, может статься, что-то обещала.

Публика разошлась не сразу – потребовали учебных рапир и шпаг, составились пары противников, галдеж подняли изрядный. Мадемуазель Фортуна с помощью Ариста и капитана Спавенто улизнула. Но Мишка знал, где ее подкараулить.

Накинув кафтан, он вышел на Невский – и попал в метель. Это была светлая, радостная метель – праздник души, и он засмеялся, подставляя лицо ветру и снегу. Потом он побежал – было-таки холодно, и он, разгоряченный (Фишер распорядился как следует натопить печки в зале), не хотел наутро проснуться с больным горлом.

Мишка занял наблюдательный пост на черной лестнице – напротив двери жилища капитана Спавенто. Он полагал, что дама долго там не останется – если она из хорошей семьи или действительно живет во дворце при особе государыни, то на целый вечер исчезать не может. На лестнице метели не было – но и тепла не наблюдалось. Нечаев решил рискнуть – пташкой взлетел наверх, схватил епанчу и убежал, хотя дура кричала вслед: «Мишка, Мишка, пряничка!»

Он расположился ниже капитановой квартиры, прислонился к стене и стал ждать. Поединок требовал продолжения – и поцелуй уже родился на Мишкиных губах; этот птенчик расправлял крылышки и требовал полета. Мишка по тому взаимопониманию тел, что сложилось в ассо, знал – на других губах, под черным кружевом, зреет подобное; может статься, уже созрело…

Наконец дверь заскрипела и отворилась. Но вышла отнюдь не дама – появился сам капитан Спавенто. Он был закутан в черную епанчу, и его белая маска словно сама, без тела, плыла во мраке.

Фехтмейстер, не заметив Мишку, поднялся на два лестничных пролета и остановился. Он чего-то ждал – но чего? Мишка понять не мог.

Так они проторчали на лестнице не менее часа.

Мишку более всего удивляло не отсутствие дамы, а то, что Спавенто безропотно охраняет ту же лестницу. Тут была какая-то интрига, но смысл ее ускользал. Наконец дверь опять скрипнула, выскочил слуга фехтмейстера, Никишка, побежал наверх, что-то доложил, и вниз эти двое спустились вместе. Дверь за ними захлопнулась.

Еще несколько минут – и Спавенто вышел с фонарем. Тут-то он и увидел Мишкин силуэт.

– Ступай отсюда, сударь, – сказал он. – Тут тебе делать нечего.

– Это я, Нечаев, – открылся Мишка.

– Тем более ступай. Такие дамы не про нас с тобой.

И Мишка покорно поплелся наверх.

Глава 22

Креслице

Бергман вернулся в полицейскую контору победителем. Но победа была такая, что немногим лучше поражения: генерал-полицмейстер Чичерин просьбу Шешковского выполнил, но молчать о том не стал, и сослуживцы сторонились маленького сыщика. Тем более что он, формально состоя на полицейской службе, выполнял распоряжения обер-секретаря Правительствующего сената, разве что привлекал не только своих собственных агентов, но и полицейских.

Он обеспечил присмотр за Денисом Фоминым (княгине солгал, что будто бы ее любовник ни в каких амурных подвигах не замечен, а все время проводит на службе; о том, что в Коллегии иностранных дел при нужде работают и по ночам, она знала). И он сам, своими глазами, видел стычку между Фоминым и Воротынским.

То, что они после неудачного венчания могли поссориться, Бергмана не удивило. Ему показалось очень странным, что Воротынского ждала карета и очень вовремя его подобрала. Первым делом он подумал о Фрелоне.

К счастью, именно тогда, когда карета заворачивала за угол, из Коллегии вышел быстроногий мальчишка-курьер. Ему было удобно выйти на Исаакиевскую – куракинский особняк, занимавший целый квартал, имел не одни двери. Тут-то парень и попался Бергману, знавшему его по каким-то давним делам. Курьер был снабжен гривенником и послан вдогонку за каретой. Вернувшись через полчаса на извозчике, он доложил, что экипаж, выехав на Невский, устремился к Знаменской площади во весь конский мах. Курьер, запыхавшись, остановил извозчика и почти нагнал экипаж у Александро-Невской лавры. Там карета с сомнительными седоками свернула в переулки, произвела загадочные маневры, выехала на берег Черной речки, потом – на Тележную. За это время она несколько раз пропадала у курьера из виду.

Бергман был умен и знал, что могут означать такие блуждания экипажа по окраинам и закоулкам. Он отправился в ближайшую полицейскую часть, прихватив с собой негодующего Фомина. Там он попросил приютить Фомина в арестантской, а сам поехал к Шешковскому. Степан Иванович его не принял, был занят, и Бергман написал записку. В записке он пророчески сообщал, где именно утром следует произвести розыск, чтобы поднять тело Воротынского. Он оказался прав – на задворках обители, у речки, труп и нашли. Тогда Шешковский, получив донесение, распорядился доставить к себе Фомина.

Бергман, съездив в несколько мест, что заняло не более полутора часов, взял узника и к назначенному часу отправился к Шешковскому.

Когда казенные сани, в коих везли жениха-неудачника, остановились на углу Садовой и Итальянской, Фомин от ужаса впал в безумие. Он ухватился за сани и не желал вылезать. Бергман, ехавший с ним, выскочил, забежал в особнячок Шешковского, вернулся с опытными служителями, и они отцепили Фомина моментально, а в двери внесли еще быстрее. Там он понял, что сопротивляться бесполезно, и в кабинет к Шешковскому вошел сам, повесив голову.

– Ну, здравствуй, голубчик, – ласково обратился к нему Степан Иванович. – Садись-ка в креслице. А ты, Август Иванович, вон туда, на табуреточку.

Про креслице Шешковского рассказывали страшные истории. Зародились они недавно – когда государыня своей благосклонностью ввела в моду нижегородского мещанина тридцати с чем-то лет по фамилии Кулибин. Сей чудак являлся при дворе в длинном кафтане, сапогах и с окладистой бородой – делать из себя щеголя и вертопраха решительно не желал, а государыню это забавляло. Он был одаренным механиком и уже более двух лет заведовал механической мастерской столичной Академии наук. Любопытствующие навещали его там и видели чертежи самых удивительных устройств. Ходили слухи, что он выдумал самодвижущееся кресло, способное ездить с этажа на этаж.

Заинтересовался ли этим изобретением сам Шешковский, подсказал ли ему затею кто-то из придворных сплетников, разошелся слух сам по себе или кто-то его старательно распускал, имелись ли у слуха иные основания, кроме личности Кулибина и репутации Шешковского, – понять было невозможно. Говорили, что в кабинете обер-секретаря Правительствующего Сената стоит особое кресло с подлокотниками. Приглашенных, которых следовало вразумить, а были это господа, позволявшие себе в обществе распускать языки и молоть вздор о государыне, Степан Иванович ласково усаживал в это кресло. Срабатывал механизм, гость оказывался в стальных объятиях и кресло, стоявшее на люке, медленно ползло вниз. Там его нижняя часть куда-то девалась, с гостя стягивали штаны и производили вразумление. При этом его голова и плечи торчали из пола кабинета, чтобы Степану Ивановичу сподручнее было вести со страдальцем поучительную беседу. Сказывали, Шешковский в таких случаях внушал гостю правила поведения в обществе. Но поскольку никто не сознавался в подобном приключении, то доподлинно этого не знали.

Немудрено, что Фомин от любезности Шешковского окаменел и с ужасом глядел на предмет мебели с подозрительными подлокотниками.

– Садитесь, сударь, – тихо сказал Бергман. – Сейчас одна кротость ваша и чистосердечие сумеют вас выручить из беды.

– Верно, верно молвил, Август Иванович, – согласился Шешковский. – Побудь тут с нами, во избежание врак.

Фомин с надеждой посмотрел на сыщика: в сплетнях и слухах ничего не говорилось о том, что при наказаниях были свидетели.