Корсары Мейна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стопка исписанной бумаги была приличной высоты. Но де Граммон не стал читать все подряд, он взял несколько верхних листков и вскоре понял, что мэтр Амбруаз пишет… мемуары! Похоже, ему не хватало той известности, которую он имел; видимо, парижский палач хотел прославиться и как сочинитель.

Мишель де Граммон, как и большинство дворянских отпрысков той эпохи, не очень утруждал себя изучением разных наук, его не волновали даже куртуазные романы, которые почитывала сестра Колетт, не говоря о более серьезных книгах. Тем не менее острый, пытливый ум молодого человека все же требовал духовной пищи, и он с жадностью начал вчитываться в ровные строки, словно рубленные мечом палача, которым так искусно владел мэтр Амбруаз, обладающий твердой рукой и верным глазом, что немаловажно в его профессии.

Палач описывал казнь дворянина, который пытался убить какую-то вельможную особу. Судя по тому, что мэтр Амбруаз избегал называть имена, возможно, это был сам король, вот только непонятно какой – Людовик XIII или его юный сын, которого опекала Анна Австрийская. Палач-сочинитель называл преступника просто Шевалье.

Мэтр Амбруаз писал: «…Шевалье был взят из тюрьмы и принесен в кожаном мешке; в нем помещалось все тело преступника, кроме головы, так как после пыток он не мог ходить. Из жаровни на эшафоте, где горела сера, доносился удушливый запах. Наверное, такой ужасный дух стоит в аду, подумал я и невольно содрогнулся. Шевалье привязали к помосту, а руку, которая пыталась нанести удар, сожгли в сере. Эта первая часть казни продолжалась три минуты. Далее последовало вырывание клещами кусков мяса из тела преступника. На раны лили то кипяченое масло, то горящую смолу, то серу или расплавленный свинец. А несколько позже присутствовавшие на казни увидели сцену, которую трудно описать словами. Шевалье сняли с платформы и привязали к деревянным брусьям, сбитым в виде Андреевского креста, а со стороны рук и ног прикрепили постромки четверки лошадей. По моему знаку лошади двинулись вперед. Они так резво рванули, что одна упала на мостовую. Руки и ноги осужденного чрезвычайно вытянулись; но сам он был еще жив, и хриплое дыхание его было подобно шуму кузнечного меха. Должен признаться, все это привело в смущение исполнителей приговора: священник лишился чувств, актуарий закрыл лицо плащом, а среди зрителей послышался глухой ропот. Тогда врач бросился в ратушу и объявил комиссарам-следователям, что четвертование будет безуспешным, если его предоставить только усилиям лошадей и не поспособствовать разрезом толстых сухожилий. Судьи приказали исполнить это. Лошади снова рванули вперед, и дело пошло на лад – сперва отделилось бедро, затем другое, потом рука. Но шевалье еще дышал. И лишь немного спустя небо сжалилось над этим изувеченным телом. Когда мои помощники начали отвязывать от креста останки, чтобы бросить их в костер, то все заметили, что черные волосы шевалье стали белыми, как снег».

Мишель выскочил из кабинета с такой прытью, словно за ним гнались все дьяволы преисподней. Он был весь в поту, а в его воспаленном воображении очень зримо представали картины казни несчастного шевалье. Прочь, прочь отсюда, из обители человека, который занимается таким гнусным ремеслом! Бежать, куда угодно бежать из Парижа, хоть гребцом на галеры! Если до этого у Мишеля де Граммона и были некоторые сомнения по поводу будущей профессии, то теперь ему стало все равно…

Дилижанс был тесным, пыльным, и Мишель проклял все на свете, едва проехав в его грохочущем нутре десяток лье[17]. Поначалу ему даже нравилось – юный дворянин еще никогда не испытывал «прелестей» дальнего путешествия по скверной дороге. Тридцатилетняя война превратила все пути сообщения во Франции в инструмент для пытки, так много осталось на разбитых дорогах рытвин, ям, вывороченных камней и глубоких колей, которые даже дилижанс с его большими колесами преодолевал с трудом.

Впрочем, большие колеса с длинными спицами крепились только сзади; передние ставили несколько меньшими по диаметру, чтобы не так трясло на колдобинах. Мишелю повезло, что он попал в дилижанс, который подвергся некоторым приятным для пассажиров изменениям, заимствованным у венгров, – его кузов был подвешен на ремнях и подрессорен с помощью пружин. Бывалые путешественники восхищались этим нововведением; кроме того, что оно облегчало им жизнь, подрессоренный экипаж был более устойчив и ездил с гораздо большей скоростью, не рискуя перевернуться. Но Мишель де Граммон не имел возможности сравнить ощущения, поэтому дилижанс на вторые сутки пути казался ему гробом на колесах.

Внутри экипаж был отделан темно-коричневой кожей, прибитой гвоздями с большими бронзовыми головками, багаж пассажиров лежал на крыше, а тягловую силу этого грохочущего монстра представляли собой четыре довольно резвые лошадки. Рамы двух оконец и колеса были окрашены в красный цвет, а на дверках нарисован герб Парижа. Билет до Дьеппа стоил шестнадцать су[18], пассажиры имели право провезти бесплатно четырнадцать фунтов[19] багажа и доплачивали по два су за каждый лишний фунт. Но с этим у Мишеля де Граммона все было в порядке – кроме шпаги и плаща, никаких других вещей он не имел.

К пыли и грохоту в дилижансе добавлялась духота. Конечно, были и другие виды экипажей, более пригодные для путешествий в жаркую летнюю пору, – ландо и баруши, – да кусалась стоимость проезда, а денег у Мишеля было всего ничего. У ландо имелось два откидных верха, смыкавшихся посередине, которые делали его всепогодным. В дождь и холод ландо легко превращалось в закрытый экипаж, а в хорошую погоду крыша раскладывалась, позволяя пассажирам наслаждаться солнцем и свежим воздухом.

Ландо в дальние поездки выпускали редко; это был идеальный экипаж для расстояний не более пяти лье или дневной прогулки по парку, а заодно способ показать свою знатность и финансовые возможности – на дверцах многих ландо красовались фамильные гербы. Баруш отличался от ландо тем, что имел откидной верх только над задней половиной, поэтому считался летним экипажем. Ландо и баруши были довольно большими и тяжелыми, поэтому в них обычно запрягали четверку лошадей. Престижнее ландо были только кареты – полностью закрытые, с жесткой крышей. Но позволить себе карету могли лишь избранные.

Морская школа юнг располагалась в Дьеппе. Всего каких-то пятьдесят с лишним лье, верхом на лошади это была бы потрясающе увлекательная прогулка. Но не было у Мишеля коня, да и с деньгами на проезд получилось не очень хорошо. Де Сарсель предлагал ему тридцать пистолей[20] безвозмездной помощи, но юный дворянин решительно отказался, лишь попросил два пистоля на дорогу и на первое время, пока не обустроится в Дьеппе, и то взаймы.

Бретер выразил недовольство отказом, но Мишель почему-то думал, что его наставник рад такому обороту дела. Все-таки тридцать пистолей – большие деньги. А юноша знал о сокровенной мечте де Сарселя: собрать нужную сумму для покупки загородного имения, где он хотел бы жить, имея собственный выезд и преданного друга – пса. Поэтому Мишелю не хотелось обременять своего спасителя, который и так сделал для него очень много…

По бокам дилижанса большими буквами были написаны место отбытия и место назначения. Кучер и охранник, по виду нормандец, занимали облучок, а на передней лошади гордо восседал форейтор в зеленом камзоле. Скрипя и грохоча всеми своими частями, дилижанс полз со скоростью приблизительно четыре мили в час. Если дорога шла в гору, пассажиров иногда просили выйти, чему Мишель был несказанно рад, – чтобы лошади не надорвались, взбираясь на холм.

Контора, которая занималась пассажирскими перевозками, наняла охранника не от хорошей жизни – больно много развелось в последнее время разбойного люду. Когда Мишель увидел толстенького, кругленького нормандца с красным носом, указывающим на то, что он не дурак выпить, то лишь недоверчиво хмыкнул. Юного дворянина не успокоил даже солидный мушкет, за который охранник держался, как утопающий за соломинку, последнюю свою надежду, – сразу было видно, что он изрядно трусит.

Что касается кучера, то его вооружение составляли два пистоля и устрашающего вида тесак, но физиономия прожженного плута не вызывала никакого доверия. В общем, дилижансом правила интересная компашка, если не сказать больше. Только форейтор, помощник кучера, был расторопным малым. Он успевал везде и всюду. Видимо, он долго добивался этой работы, потому что старался угодить всем, а в особенности своему непосредственному начальнику. Но оружия ему почему-то не доверили – у парня был лишь длинный нож.

Компания попутчиков подобралась весьма своеобразная. Перед Мишелем сидела молодая пара, скорее всего, молодожены. Что их погнало путешествовать к морю в столь неудобной колымаге, можно было лишь гадать. Судя по богатой одежде и дорогим итальянским пистолетам, которые имел при себе молодой дворянин, в средствах он не нуждался и мог бы преспокойно заказать дорогое ландо. Молодожены почти не отводили взглядов друг от друга и всю дорогу ворковали, как голуби, не обращая внимания ни на тряску, ни на въедливую пыль, ни на соседей по дилижансу.

Рядом с де Граммоном расположился аббат – изрядно располневший бургундец с глазами-щелками на хитрой физиономии; он мусолил молитвенник – делал вид, что читает, но Мишель, все чувства которого почему-то были обострены до предела – скорее всего, из-за неудобной позы, – лишь саркастически посмеивался про себя. Аббат не сводил глаз с молодой девушки и, похоже, думал о весьма скабрезных вещах, которые совершенно не должны волновать святого отца.

К тому же оказалось, что аббат весьма дружен с Бахусом. Когда путешественники остановились на ночлег в Жизоре, аббат, вместо того чтобы помолиться в старинном храме Святых Гервасия и Протасия, направился в таверну «Золотая шпора», где налакался до положения риз. Его привели в гостиницу на станции дилижансов под руки, и святой отец, пугая ревом постояльцев, всю ночь пытался опорожнить желудок в миленьком садике, среди благоухающих роз, которые посадил станционный смотритель, отставной гвардеец.

Любопытный Мишель решил после ужина немного побродить по городишку. Он знал, что Жизор возник во времена правления первых франкских королей – легендарных Меровингов, которые, согласно легенде, вели свой род от Иисуса Христа. В конце XII века в замке-крепости, который возвели Меровинги, обосновался орден рыцарей Христа – храмовников, или тамплиеров. Они обладали несметными богатствами. В Жизорской крепости содержался перед казнью и последний магистр ордена, Жак де Моле. В народе верили, что тамплиеры спрятали свои сокровища в подземельях замка Меровингов и что они до сих пор лежат там и ждут своего часа.

Мишель обошел вокруг холма, на котором высился замок, посмотрел на мрачный донжон, на башню внешних укреплений, которая до сих пор потрясала воображение своей несокрушимой мощью, – ее будто вчера построили, вспомнил о кладе тамплиеров и облизнулся, как кот на миску со сметаной, – с его удачей о больших деньгах можно забыть…

Еще интереснее была парочка, которая устроилась на откидных сиденьях, прикрепленных к дверям. Судя по постным физиономиям и неброской одежде в серых тонах, это были клерки – лица духовного звания, которые занимались различными денежными операциями под крышей святого престола. По сравнению с аббатом в церковной иерархии они были совершеннейшими ничтожествами, поэтому боялись его панически.

Но он не обращал на них никакого внимания, будто их вовсе не было. Аббата интересовали в пути лишь две вещи – девушка и вино. Поскольку в дилижансе было жарко, на второй день путешествия она надела легкое платье с большим декольте, открывающим прелестную лебединую шейку и мраморной белизны грудь. Бедный аббат пожирал ее глазами, то становясь бледным, как смерть, то наливаясь кровью; Мишель начал побаиваться, что она брызнет изо всех его жил. Но и это еще полбеды: из-за большого волнения аббат начал вонять, как боров. Даже привыкший к миазмам предместий молодой сорвиголова чувствовал себя несколько неуютно рядом с выгребной ямой в виде похотливого святоши.

Клерки, судя по всему, перевозили деньги. Они хранились в невзрачном кожаном саквояже, с которого бедняги не сводили глаз. Судя по весу саквояжа – они едва тащили его, – там весьма приличная сумма, и их опасения были вполне понятны. У Мишеля перед Жизором даже мелькнула нехорошая мысль: а что, если ночью, во время отдыха, изъять саквояж у клерков и раствориться на просторах Франции? Его никто не знал по имени, собственно, как и он своих попутчиков, поэтому поиски вряд ли что-то дадут.

Но мысль пришла и ушла; Мишелю вовсе не улыбалась перспектива стать изгоем, беглецом. Ведь потом путь в Париж ему будет заказан. Он был грамотным человеком и знал, что в конечном итоге любое преступление может быть раскрытым, а попасть в руки мэтра Амбруаза у него не было ни малейшего желания…

Неприятность случилась после того, как дилижанс покинул гостеприимный городишко Нефшатель, где путешественники не преминули отведать превосходного сыра того же названия. Ранее на месте городка находилось селение Нефшатель-ан-Бре, и нормандские крестьяне умудрились изготовить такой превосходный продукт, что король пожелал, чтобы они платили налоги не деньгами, а своим знаменитым сыром. Он был, пожалуй, самым древним в Нормандии; о нем знали уже в X веке.

Наверное, расслабляющая сытость после вкусного обеда в придорожной таверне, где королем блюд, понятное дело, был сыр «нефшатель», и послужила причиной тому, что толстый страж дилижанса проморгал разбойников – попросту говоря, задремал. Когда он схватился за мушкет, было поздно; оружие у него бесцеремонно отобрали, а самого пинками погнали прочь, в кусты, куда благополучно улизнул и молодой форейтор, – уж чего-чего, а прыти ему было не занимать. Кучера разбойники не тронули, что было весьма странно, лишь забрали у него пистолеты, оставив тесак.

Когда распахнулась дверь дилижанса и пассажирам явилась разбойничья физиономия, все замерли в ужасе, в особенности клерки, а молодая супруга дворянина со слабым вскриком потеряла сознание.

– Ба-ба-ба, какая прелестная птичка! – воскликнул разбойник при виде девушки. – Шарло, глянь!

Возникла еще более отвратительная рожа второго разбойника.

– Нам здорово повезло. Кроме денежек, которые покоятся в кошельках этих господ, мы получим на закуску еще и сладенькое… гы-гы-гы…

[17] Лье – старинная французская единица измерения расстояния. Существовали сухопутное лье = 4445 м, морское лье = 5557 м и почтовое лье = 3898 м.

[18] Су – вариант названия французской монеты «соль». Поначалу чеканилась из серебра, впоследствии из биллона и меди. 1 су = 12 денье.

[19] Фунт – единица измерения массы. В эпоху феодальной раздробленности в некоторых странах (например, во Франции) его значение имел право устанавливать каждый феодал, поэтому даже в начале XVIII века в Европе было более 100 разных фунтов. 1 французский фунт = 453,6 г.

[20] Пистоль (луидор) – французская золотая монета XVII–XVIII вв. Впервые выпущена в 1640 году во времена Людовика XIII. Прообразом новых монет стали испанские дублоны, получившие во Франции название пистолей. В течение долгого времени названия луидор и пистоль были синонимами. Пистоль чеканился из золота. 1 пистоль = 10 турских ливров = 300 турских су.