Три грустных тигра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Пуэбло Нуэво мы узнали, что жених Петры перестал ездить в город и по четвергам, и по воскресеньям, правда, возвращался пару раз, но только по воскресеньям, погулять по парку, и что Петра никуда не ходит, потому что мамаша держит ее целый день взаперти, никого она не видит, а старуха ни с кем не разговаривает, когда идет по делам, и ни с кем они не дружат, не то что раньше, а то вечно бегали по гостям.

Гавана 22 апреля 1953 года

Эстельвина милая моя:

Ото всей души желаю чтобы это письмо застало тебя в добром здоровьи в кругу семьи, а здесь у нас, как всегда, ни хорошо ни плохо. Письмо твое Эстельвина уж так меня порадовало, ты подумай, как было приятно получить от тебя письмо, ведь ты столько времени нам не писала. Я конечно панимаю, кому и дуться на нас как не тебе, учитывая что случилос, как не понять, но мы-то не виноваты что твоя Глория сбежала из дому и сюда преехала к нам в Гавану. Между прочим она и нас тоже за нос водила, потому что она гаворила, это ты ее сюда прислала учится, и даже показала письмо якобы от тебя, мол ты в письме пишеш что послала ее сюда выучится чтобы человеком стала, а мы дураки и поверили и даже пустили ее периночевать, а ты представь себе каково это когда нам самим в этой комнате не вздохнуть не охнуть.

Теперь вот ты про нее спрашиваешь, говоришь вот уже почти восемь месяцев не пишет, ну так могу тебе сказать что мы уже давным давно нич. про нее не знаем, прямо ничевошеньки. Не знаю, туда где вы жевете у черта на рогах как говорит Хильберто доходит журнал Боэмия, если не доходит пускай тогда Басилио как поедит в поселок привезет тебе номер вот ты и узнаеш чем твоя дочка занимается. Она пошла вроде как в артистки. Не знаю ты знаешь ли что она начила работать через две недели ровно как приехала сюда в Гавану устроилась нянькой в районе Видадо где то в тех краях, а мы ее когда спросили где она учится она нам сказала что не собирается поступать учится это уж фигушки вот как сказала а еще сказала не желает четыре года или все пять корячиться днем на работе а вечером на учебе никуда не выходя безо всяких развличений чтобы потом в конторе горбатится за кукиш с маслом, вот как она сказала.

Чесное благородное слово Эстель прямо еле удержалась чтоб не надавать ей пащечин за бессовесность так она нагло это сказала с такой уверенностью будто сама она не зассыха от горшка два вершка шеснадцати еще нет. Ладно Хильберто удержал говорит в конце то концов она тебе не дочка и вообще никто, следи за своим домом а остальные пусть помалкивают. Знаешь что твоя дочка сказала? Вот то самое и сказала, что я тебе написала а сама ушла. И вобщем не было ее дней десять или две недели покрайней мере, а как вернулас так вся из себя красивая и еще прощения просила и сказала что она уже больше не нянькой а работает теперь в парикмахерской и это гораздо лучше платят больше намного и она периехала в пансион. Я прямо обрадовалась честное слово, и себе сказала ну дает Эстельвинина-то вот и прижелась уже в Гаване и честное слово тебе даю тут прямо все вспомнила как мы с тобой маленькие играли на сахарном заводе во дворе и как в школу ходили и от всех этих воспоминаний, а ты же знаешь какая я дура у меня аш слезы навирнулись а Хильберто на меня разозлился мол меня хлебом не корми дай только пориветь. Патом мы паругались и неделю не меньше не разгаваривали, тут то и пришло от тебя письмо и меня с него сестричка потому что ты ведь мне как сестра такая тоска взяла что разривелась как дурочка. Ну да на сердитых воду возят как гаварит Хильберто, вот я и не стала долга дуться. Я тебе клянус Святой Девой что мы ничего не знали про эта дело и что эта твоя дочка одно название что твоя кого хочеш облапошит.

Короче вернулас она скоро после того и письмецо я ей прачла. Вы девушка я ей гаворю будта и не дочка моей кумы Эстельвины моя кума Эстельвина гаворю женщина порядочная и ты гаворю поучилас бы у матери своей Эстельвины потому что второй такой как ты Эстельвина гаворю нет и что она тебя в гроб то вгонит а сама узнает каково без матери то жить мы то с тобой сиротами росли и тут твоя как залиется слезами в три ручя ну мне жалко ее стало давай утешать, ни за что не угадаеш что она мне сказанула перед уходом, это после того как она отривелась и я ей кофе сварила и она его все выпила. Стала такая в дверях одной рукой облокатилас а в другой сумочка хорошенькая такая у нее была, и гаварит мне а сама со смеху чуть не лопаится, нада не Эстельвина гаворить а Этельвина без сэ, захлопнула у меня под носом дверь и ушла я и не успела ее на место поставить. Ты Эстель эту дочку свою явно не с той ноги выродила, я тебе еще не все расказала.

Ну вот я посуду намыла после обеда а Хильберто опять пошел на работу и могу дальше тебе писать спакойненька письмо. Так я тебе о чем, дочка твоя такого шороху навела здесь в Гаване, а это город пропащий для молодежи да еще без опыта. Орсенио Куе который тут работает расказал что она все крутилась в Радиацентре это такой большой дом где радио CMQ и театр там есть и кафэ и рестораны и чево только нет. Глория дооолго так не заходила а тут вдруг зашла и только она зашла как гаварит а можна пива ты не ослышалас. Милая моя я ей говорю. Ты что думаеш тут кабак, нету у нас ни пива ни халадильника и Хильберто пить нельзя у нево печень и знаеш что она мне сказала. Пускай Хильберто себе пива то все же купит а то вы еще не знаете как я поднялас. Я в толк не взяла о чем это она. Поднялас говорю это куда ж ты поднялас? А она отвечает, вы газету купите и увидете. Хильберто бедняга пошел к Хенаро к соседу табачнику он сам негр но человек хароший и тот ему газету одолжил. Толко Хильберто пришел с газетой она ее выхватила открыла и подает нам и что ты думаеш мы там видим а видим мы твою дочку в рекламе Полара. Она там почти нагишом, в купальнике в этом который называеца бекини, хотя ты я думаю таково никогда и не видала, две заплатки сверху и одна снизу, ни дать ни взять маска мистер икс и платок носовой, и вот в таком вот виде она стоит рядом с белым медведем и кладет ему руку на спину куда там. И написано в рекламе Красавица и медведь вот симонимы Полара, а потом идет еще надпись вроде неприличная а вроде и нет как посмотреть и сделана эта надпись как рука с пальцами из букв и вот эта рука лапает за все места твою доч Глорию Перес а зовут ее кстати теперь не Глория и не Перес нет нет нет.

Зовут ее теперь Куба Венегас так вроде бы лучше продается как она нам сказала, но меня ты даже не спрашивай что продается. Ну так вот дочка твоя Куба Венегас и другие продукты рекламирует и даже Матерву, есть такая реклама там не как обычно а прямо написана Пейте то что Пьет Вся Куба и на этом на всем она сделалас жуть какая знаменитая и видемо зарабатывает неплохо потому что как то заежжала на такой большой машине вобще без крыши и нас кричала с улицы чтоб мы вышли посмотреть на кабриалет как она ее зовет. Я то не стала спускаться, у нас на шоссе на нашей улице оживлено так а я в домашнем халате, ну а Хильберто он же ж как ребенок, до машин всегда был сам не свой, так он бедняга спустился и говорит машина чудо. Еще он сказал что за рулем был мужик, я спрашиваю кто такой, а он не знаю, я спрашиваю какой из себя, а он внимание не обратил и пускай ево хоть режут но он не может сказать блондин или брюнет может и вовсе без носа, он только по усам и понял что мужик потому что хотя и есть усатые бабы, но усов щетачкой у них не бывает как у того мужика, вроде бы.

Твоя дочка Куба Венегас извени Эстель я не могу с нее со смеху, приежжала к нам неска рас и каждый рас все лучше была одета. Как то приехала, зашла, а с ней такой тощенький изящный парнишечка, все облизывался, а волосы такие глаткие, волной на лоб спускаюца, и нес за ней маленький плетеный чимоданчик, а сам и присесть не захотел, наверно, боялся о мои убогие стулья измарать свои белые брючки, они у него как бы из таково блистящего атласа, чесное благародное. Доч твоя одета была очень красива, просто атпад, сама элеганность, и сказала что она теперь старлепка или что то в этом роде, работает на радио и на теливидении, получает буть здоров, вот как сказала, а я у ней спросила посылает она тебе то, а она сказала да, посылала на пасху, но у нее самой бальшие расходы на одежду и туфли и на макияш там, а еше на сикретаря а сама кивает на тово париншичку с чемоданчиком. Ты представляешь, у твоей то сикретарь оказываеца есть. Ну и вот, она сказала чтобы я ее смотрела по теливизору и еще много всево наговорила, я уж и не помню. Потом как то прихадила в патрясающем платье сатиновом вроде, сказала, про нее пишут рипорташ, и с ней прихадил фотограф, мужик такой, в черных очках с зеленинкой, на жабу смахиваит, и усы у нево тоненькие как подрисованные, не тот что в первый рас, нет другой, по крайней мере Хильберто так сказал, ну и фотографировал ее у нас дома и доч твоя бывшая Глория сказала этот фотограф хочит про нее в журнале Картелес, есть тут такой журнал в Гаване, зделать падробную статью, вот как сказала, и щелкались тут до ночи. Фотограф к слову сказать совсем бессовесный, все лапал твою дочьку и целовались по всем углам, чуть не выгнала их не надо мне этово бизобразия в доме. Как уходил, сказал подарит мне фото, как я во дворике стераю, так вот жду до сих пор. Хильберто журнал то купил, а там от дома все самое мерское сфотографировано, двор да раковина да туалет и та чась где ваняет, но это как фон а впереди твоя дочька фигуряет, вобщем жуть а не статья, слава Богу еше мы туда не папали.

В последний рас видала твою дочь уж и не знаю как ее звать полгода назад где то. Заходила под вечер с падругой, блондинистой и обе в длинных штанах, я таких оптягивающих и ни видила никогда, все курили, вкусно пахло так слатко. Я им сварила кофе, они тут посидели а я прям порадовалас, такая она стала ис себя. Штукатурки на ней конечно, пудры и памады много но красиво ничево не скажеш. Они с падругой все шиптались, все у них какие то сикреты зла не хватает, и даже друг друшке прикуривали сигареты, знаеш, когда одна бирет в рот две штуки, што то мне все это не понравилос, и говорили так что и не поймеш их и хихикали бес причины и во дворе над соседями надсмехались а сами держатся за ручки и друг друшке говорят сестренка, падрушка, зайка моя, вот как и уходили все за ручки держались и смиялись будто я им аникдоты травила, я их проводила внис а они мне из машины памахали, завелис с таким грохотом и уехали веселые куда там. В последний рас тагда была тут твоя доч раньше Глория Перес а типерь Куба Венегас.

За всей этой чипухой чуть не забыла сказать тебе что вот уж год как потиряла я паследнюю надежду завести ребеночка. Обрадовалас было, да нет опять мимо, а типерь и не надеюс, мне уже в расход пора. Да Эстель, не молодеем веть а толька наоборот. Пиши, не забывай свою падругу, она тебя любит и помнит, как в школе вас путали будто родных сестер, твая навек

Пос скриптум Хильберто твоему шлет привет

Нудумаю пагавари пагавари завидись патом ей надоела аяей пряма дарагуша, ты есси хочш знать сильнашибаишся (так и скаала) сама не знаиш как ты ашибаишся: я на самам дели проста хчу като развеица я грю не сабираюсь тут сю жинь сидеть я вам ни мумие штоп в магили лижать как фараены и прочии не ну самам дели я ж ни старуха дреня я от те клинусь я тут ни астанусь в вичерним плате а на танцы видитили ни хади щас: ждити даждетись и тадана ткая мне гврит, ты, ана ткая мне гврит, а сама так ручкай сваей верхвнис, вся иссибя, ты, грит, можеш катица куда хочш я тибя диржать ни стану и тармазить нистану: я знаиш тибе ни мать понила гврит и хлопаит рукой паэтим чорным сваим губищщам и как заарет мне прям в уха я тока шт ни аглохла, а я ей синьора (да да прям вотак синьора уш я т знаю када выпиндрица, типа культурная) ни умеити вы жить сиводнишним днем куда вам в этам ся бида, яснае дела вам миня ни панять из вас писок уже сыпица, а ана апять за свае и пашло паехала: да катисты куда твая левая нага зхочит, ссыкушка, мне глубако папалам на што ты там са сваей жинью и са сваей мандой делать сабираишся, дела твае и хахаля тваиво, а я в ети игры ниграю, так што топай давай на улицу не задерживаю, а я ей грю, ничиво-та ты, грю, ни панимаешь, милая, ничевошеньки, с чиво ты фтимяшила сибе, што я кхахалю я на карнавал, а в танцах ничо угаловнава нету, этт я ей так скала а ана мне ткая гврит, исканца-та в канец, я тибя напривязи ни диржу, а миня уже всю выбесила, чусвую сичас взарвусь и ткая гаварю ей мы адин рас живем милая и пражить тоже нада уметь а ни сякий умеит понила? и тут ана грит слуш слуш вонана твая музыка, тваи танцышманцы, блятки тваи, атправляйсь уже, тока спирва пслушай внимательна, иди и боше ни вазвращайся, сюда прихадить дажи думать нисмей, а придеш, так дверь будит закрыта на засоф, а будиш акклачиваца на лесницы, так пазаву упрафдомшу штоб тебя выкинула уяснила нда думаю эта уж полная жопа а сама слышу, точна, музыка грахатает, завадная такая, ритмичная, пачти на углу, и грю штош ты так разнерничилас падруга, успакойсь, успакойсь валирьяначки выпь и тут эта сучонка гврит замолкни и праваливай давай и се ниче боши ни грит ващ ничо ни славечка и спиной пварачиваица, и я тада тоже биру свае буа и сумачку и патихоньку ткая начинаю выходить, шажок стала и ищо шажок стала и ищо шажок стала и уже в двирях ткая разврачивюс низапна как БетаДевис и грю ей паслуш внимательна что я тибе скажу: один рас живем паняла ты или нет, чутьлини ару ва фсю глотку: адин рас пафтаряю живем, а как памру я, вот тада ни будит ни карнавала ни будит ни музыки ни будит ни виселля а пчему да патаму шта жини ни будит панила ты, патаму шта Магалена Крус каторая сичас пириттабой стаит будит уже на том свете ааттуа тово што здесь ни видна и ни слышна, се, кончин бал, пгасли свечи, милая мая, гврю ей, и тут ана гордая ткая пврачиваица ка мне в профль и гврит ну вот нашлась адвокатша для карнавала. Иди уже штоп я тя ни видила.

Мы с братом придумали способ раздобыть денег на кино, который следовало бы запатентовать. У нас больше не получалось, как раньше, просачиваться в «Эсмеральду», слишком мы выросли: заговорить зубы контролеру или отвлечь его, инсценировав потасовку и вопя «держи вора!», пока один не прошмыгнет в фойе, а второй появится позже и попросит разрешения войти, чтобы передать брату кое-что срочное от мамы, и оба мы в результате останемся внутри — такие штуки больше не срабатывали. Теперь мы отправлялись дорогой на Санта-Фе. Сначала собирали старые бумажные пакеты — за десяток давали один сентаво во фруктовом лотке на улице Бернаса (однажды тамошний хозяин посулил мне за сотню двадцать пять сентаво, и когда я, все еще ослепленный этим откровением: — Клондайк! Идиот! Считать не умеет! — прибежал к нему с двадцатью пакетами — жертва золотой лихорадки — и потребовал пять сентаво, то получил в ответ только ухмылку, потом хохот, а потом злорадное: «Ты что, думаешь, я совсем придурошный?» и почему-то вдобавок: «Да забери ты на хрен свои пакеты!»; так я познал горечь двойного обмана), а если пакетов было не набрать, мы соображали со старыми газетами, выклянчивали по всем соседям или искали где придется и, наконец, с драгоценным грузом являлись в рыбную лавку — там газеты шли дешевле, чем пакеты. (О том, чтобы ходить за соседей по магазинам и получать на чай, даже речи не было: в нашем доме все едва сводили концы с концами — и Лесбия Дюмуа, щедрая пятнадцатилетняя проститутка, и Макс Уркиола, транжира и полуночник, престарелый крупье, и донья Лала, расточительная пожилая обожаемая содержанка трижды героя: авиатора, полковника, политика (все они были и остались эпическими персонажами: не презирайте за скудость описания эти строки, стремящиеся быть всего лишь исключительно, навечно безделицей); все они переехали, пропали, умерли: мы потеряли их, как и детскую невинность, и научились, не стесняясь, принимать вознаграждение, мы росли и уже знали, что означает торговать своими услугами — легче торговать использованными пакетами, старыми газетами или…)

Нашей последней, самой золотоносной жилой стали книги: моего отца, моего дяди, его отца, — мы распродавали семейные ценности. Сперва в оборот пошли все экземпляры — целая куча — ужасающей пьесы Карлоса Монтенегро, подаренной моему отцу с целью помочь материально (ему же), морально (автору) и рекламно (книге), под названием «Псы Радзивилла». Я так ее и не прочел, да что там, никто ее не читал, все до единой книжки были не разрезаны. Тот же писатель преподнес нам в подарок другое произведение. «Полгода в штурмовом батальоне (или отряде?)». Оба тиража отправились дорогой на Санта-Фе, непорочные, как зачатие: мы продали их на вес. Не вышло и на полпесо: книгопродавцы никогда не умели ценить литературу. Затем и другие, не такие именитые или чаще читаемые (и, следовательно, менее доступные) книжки последовали тайной тропой. Иногда они шли (в сопровождении нас с братом: сам товар до базара не дотопает) по пятерке за пять, иногда по десятке за десять, чаще по три за семь штук, по два за четыре и так далее. (Избавляю читателя от криков, взрывов ярости, дамокловых проклятий моего отца, не избавляю только от ругательств — потому что ни разу не слышал от него ни единого бранного слова. Я также опускаю слабые, но имевшие воздействие увещевания мамы, которая непонятно как умудрялась смирить любовь отца к библиотеке, постепенно превращавшейся в воспоминание: книги на опустевших полках клонились вправо и влево, тоскуя о былой тесной близости с товаркой, принесенной в жертву кино (надо сказать, что каждый том, отправлявшийся в Освенцим книжного развала (а уж сколько их, этих манящих развалов, было в нашем районе, просто диву даешься — на каждом углу по дороге… на Санта-Фе), из литературного свинца преображался в чистое золото кино — философским камнем служили дорога и песенка), названия будто бы еще держались в памяти, но не было уже корешков, на которых можно прочесть их по-настоящему — все указывало на то, что лиса повадилась в курятник. Экая метафора! Не лучше ли сказать «цыпочки не укрылись от ястреба»?)

Я иду дорогой

на Санта-Фе

Вариация первая:

Я иду,

бреду

дорогой

на Санта-Фе)

(Вариация вторая:

Я иду, все иду, все иду, все

иду дорогой на Санта-Фе)

(Вариация третья: