Три грустных тигра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ольга Светлакова

Предисловие

Предисловие это — для читателя, который умеет жить в большом времени. Для того самого, к которому Сервантес обращается в первой строке «Дон Кихота», называя «досужим» («desocupado»). Очень точное слово выбрал нашел Сервантес: читатель блаженно досужий и скептически благосклонный — лучший друг автора. Тот же, кому «недосуг», не читает книжных предисловий, да и книг не читает, по правде сказать. Возможно, читает газеты; но что нам, читателям книг, до читателей газет? Николай Гумилев, например, считал их существами чуждыми, о которых читатели книг никогда не думают и не говорят, ограничиваясь тем, что порой имеют с ними необходимые денежные дела. Роман, который читатель держит в руках, — для людей, живущих вместе с Гумилевым в большом времени, времени книг. Книгам же, имеющим свою судьбу, то есть истинно сущим Книгам, судьба порой выпадает весьма замысловатая. Впервые представляя русскому читателю шедевр нового латиноамериканского романа, созданный в одно время с маркесовским «Сто лет одиночества», то есть полвека назад, мы должны разобраться в драме его судьбы. Действующие лица: Автор, он же Текст, Переводчик, Читатель.

Писательская личность Гильермо Кабреры Инфанте (1929–2005) имеет своим истоком Кубу. Куба его породила, воспитала, дала язык, изгнала, измучила ностальгией, одарила большой биографией. Он написал в 1960-х в Лондоне свой знаменитый роман «по-кубински» — и это не только метафора для кубинской специфики кастильского языка. Автор «Рассвета в тропиках» и «Трех грустных тигров» сам стал Кубой для европейского культурного сознания 1960-х годов, а Куба — образом Другого, хотя и Того же Самого. Нас как чужих себе.

Кабрера Инфанте был родом с востока острова, из провинции Орьенте, из семьи убежденных коммунистов, которые впоследствии разочаровались в движении Фиделя, невзирая на его победу, и до конца жизни скептически относились к революционной деятельности сына. Но исходной точкой кубинского воспитания, да и всей жизни писателя стала Гавана, этот поразительный город, по сути, главный герой его главного романа. Встреча города и писателя произошла в 1941-м, когда семья двенадцатилетнего Гильермо перебралась в столицу. Тогда-то в жизни будущего романиста одновременно заработали важнейшие факторы его творчества: кино Голливуда, изобильно и без задержек представляемое в ту пору на экраны кубинских кинотеатров; благодатное, как полив молодого сада, жадное чтение подростком европейской и североамериканской литературы; наконец, его быстро совершенствующийся английский язык, которым писатель впоследствии владел как родным испанским: Кабрера Инфанте — один из писателей-билингвов XX века. Гавана и литература были фундаментом этой творческой личности, ее уникальной конструкции; кубинская социалистическая революция 1950-х годов — ее трагическим центром. Это они, революция и Куба, потребовали, чтобы явился гений и прояснил бы им то, что́ они собой представляют, сказал бы прямыми словами о скрытых смыслах исторического процесса, и литературный гений был им дан.

Обоюдность жертвы и ответственности здесь еще раз проявляет себя как закон. Как знать: быть может, публицист, переводчик и кинокритик Гильермо Кабрера Инфанте, лишенный опыта пережитой им трагедии, затерялся бы в петитах, которые в учебниках добавляют к обзорам литературного процесса. Его творчество вне публикуемого ныне по-русски романа не потрясает и почти ничего к нему не прибавляет, хотя с наслаждением изучается теми, кто профессионально занимается творчеством писателя или кинокритикой. Даже самый громкий успех Кабреры Инфанте времен эмиграции, участие в культовом фильме «Чудесная стена» (Wonderwall, 1968), поэтика которого напоминает «Фотоувеличение» (Blow-up, 1966) Антониони, связан не столько со сценарием Кабреты Инфанте, сколько с яростной психоделической визуальностью Кроненберга и саундтреком с участием «Битлз». В тяжбе «Кабрера Инфанте против кубинского революционного правительства» участники этого противостояния не кажутся равными: частное лицо восстает против воли истории. Но та же история показала впоследствии, что неравенство это было лишь видимостью, и Кабрера Инфанте как Автор уже не частное лицо — если мы всерьез перешли из мира газет в мир книг. Без его голоса Кубе грозила реальная опасность остаться лишь одним из тропических островов в Карибском море, где произошла одна из революций бурного XX века, опуститься в глубины историографии, так и не получив права на великое слово, звучащее в веках. Ее не спасли бы ни франко-испанский билингв Алехо Карпентьер, которого французские университеты включают в свои программы как замечательного французского писателя, рожденного на Кубе, ни проза Гертруды Гомес Авельянеды, называемая романной, но интересная лишь историкам литературы. Куба для нас осталась бы страной поэтов, страной великого Хосе Марти (чье присутствие, кстати, так мощно себя проявляет в «Трех грустных тиграх»), Николаса Гильена… Кабрера Инфанте написал роман, по праву стоящий в ряду таких, как «Игра в классики» (1963) Хулио Кортасара, «Сто лет одиночества» (1967) Гарсии Маркеса, «Смерть Артемио Круса» (1962) Карлоса Фуэнтеса, то есть один из лучших текстов так называемого «латиноамериканского бума», нынешней абсолютной литературной классики, и тем спас Кубу. Он дал нам ее, полную собой как никогда, Кубу за секунду до революции, великолепную, как Моби Дик, и тем спас ее от молчаливого погружения в забвение. Судьба заговорить, стать большой книгой выпадает не каждому событию национальной истории, и если это произошло, мы уже не слышим голосов конкурирующих интерпретаций: русское Смутное время навсегда запечатлено пушкинскими стихами «Бориса Годунова», а войны Алой и Белой Роз — шекспировскими сценами.

Как и всегда, цена подобного прояснения смысла, вечно необходимая некоему таинственному Абсолютному духу истории, была огромной. Огромной, взаимной и очень болезненной: той, что платят не дензнаками, а фунтами собственного тела, мясом и кровью. Кубинская революция потеряла своего, несомненно, самого блестящего публициста и поэта. Писатель потерял свой дом, которым были не только родной остров и Гавана, но и, в еще большей степени, родной «кубинский» язык: невосполнимое живое богатство устных говоров, местных словечек, англо-испанских гибридов, уникальных ритмов, интонаций, особого рода юмора, словесных и телесных жестов, неотделимых от пространства, в котором они родились; он лишился воздуха, которым дышал от рождения, и навсегда стал своего рода «ихтиандром» чужого языка. Опыт подобной трагедии так редок, что мы, возможно, и не понимаем ее до конца. Есть полуапокрифическая байка о том, что ответил старик Набоков юной и дерзкой Белле Ахмадуллиной (обожавшей его прозу и даже сбежавшей от советской писательской делегации в США, чтобы поговорить с ним) на ее восторженные похвалы его русскому языку. «Да, мой русский всё еще хорош, — мрачно проронил Набоков. — Как замороженная клубника. Блестит красиво, но аромат потерян, и есть невозможно». Сражение писателя с самим собой за подлинность поэтического языка, постыдное, героическое, отчаянное и величественное сражение за то, чтобы язык, главное его сокровище, жил в нем и здесь, в безвоздушном пространстве изгнания… что мы знаем об этой агонии, об этой ежедневной казни? Сколько надо было мук, чтобы роман восторгал нас, смешил, кружил нам голову, и ужасал, и леденил, наконец, поистине трагическим катарсисом концовки?

Первым, кто определил «Трех грустных тигров» как «роман языка», создав тем самым для теории романа весьма продуктивный термин, был, по-видимому, Эмир Родригес Монегаль, который в 1967–1969 годах увлеченно писал о Кабрере Инфанте в парижском «Мундо Нуэво» и буэнос-айресском «Сур»; он же закономерно сравнивал «Трех грустных тигров» с «Дон Кихотом». (Назовем здесь, кстати, блестящую статью 1976 года Хуана Гойтисоло «Сервантесовское прочтение „Трех грустных тигров“».) В «романе языка» смыслы почти окончательно уходят с сюжетно-событийного уровня, мало задерживаясь на композиционном и персонажном, — вместо полноценного романного героя бальзаковского типа в «романе языка» мы имеем не то символ, не то пародию на лирическое «я» авторской маски. Смыслы концентрируются в национально-языковом слое художественного текста, делая саму языковую игру главным героем романа (ведь и само его название — перевод испанской скороговорки «трес тристес тигрес» с ее чудесной фонетикой, одновременно ироничной и агрессивной). Там, на этом богатейшем уровне, а не внутри событий рассказываемой «истории», и происходит самое главное: языковое, поэтическое сверхутверждение состоявшейся кубинской культурно-исторической уникальности. Вот почему, казалось бы, непритязательная сага с различными интерлюдиями о ночных похождениях трех друзей по ночной предреволюционной Гаване 1958 года может быть названа (ну да, не без оговорок) кубинским эпосом и вот почему подлинный герой этого эпического странствия по Гаване — гениальный поэт, «желающий быть самим языком», Бустрофедон. Он, конечно, весьма далек от Сида-воителя, бородою славного и в добрый час рожденного, как и саркастически-пародийный тон «Трех грустных тигров» далек от величественного самоутверждения кастильцев в их древней поэме. Уже невозможна наивная и могучая эпичность «Песни о Сиде», опирающаяся сама на себя, не нуждающаяся в романном переходе в иную культурную реальность для взгляда на самое себя извне — эта эпичность осталась в XII веке; и всё равно в Гаване «Трех грустных тигров», равной человечеству, вселенной, сбегающимся галактикам, — в этой поэтической Гаване сквозит эпическое величие, сугубо кубинское самоутверждение в нем. Именно в образе Бустрофедона (это греческое слово, означающее способ письма, при котором прерывающиеся строки идут то справа налево, то слева направо, в виде борозд) сочетаются образы пахоты и быка, строки текста и земной борозды, а главное — подвластности стихийного («бычьего») могущества воле пахаря-поэта. Поворот строки в нужном, сколь угодно причудливом направлении по воле поэта, подчиняющего себе языковые стихии, не подвластные никому другому, самовластие поэта-творца — вот что значит имя главного героя. Это имя поэта, существа, равного «кубинскому» языку, его сына и одновременно победителя, того, кому язык теперь служит, как бык или «холоп», по восхищенной гиперболе Пушкина в отзыве его о ершовском «Коньке-горбунке» («Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком»). Эпическое, взятое как языковое (и, наверное, в Новое время никак иначе и не может быть), сквозит за смеховыми и элегическими тонами этого столь богатого игровыми оттенками романа. Эпос и роман, герои хрестоматийного теоретического очерка Бахтина, плавятся друг в друге, пылая в языковой магме. Эпическое требует опоры на последние, неоспоримые истины, а язык есть то последнее, что нам не лжет, — лгут лишь людские речи. Истина эта, высказанная еще Мольером в его Дорине из «Тартюфа», не так проста для воплощения: тут нужен настоящий поэт. Гильермо Кабрера Инфанте не смог служить родному языку как публицист (читатель газет, который их еще и пишет). Ему, чья реализация себя как романиста шла с неудержимостью умирания или родов, оставалось жить внутри мучительного процесса, быть мужественным и терпеть. Роман — вид познания, а познание есть смерть идиллии и наивности, да и «простого человеческого счастья» тоже.

С каждым годом будет всё менее важно, что именно поссорило Фиделя Кастро с одним из самых активных и талантливых его соратников (после триумфа революции Кабрера Инфанте состоял в редколлегии газеты «Революсьон», главного органа кубинского правительства, фактическим редактором которого был Фидель, и руководил культурным приложением этого издания «Лунес де революсьон», работал в Совете по культуре, сопровождал кубинскую правительственную делегацию в США, Восточную Европу, СССР и т. п.). Для нас, читателей XXI века, в рисунке этого конфликта исчезнут все случайные мелкие линии, вроде весьма известных и пристрастно обсуждаемых фактов: запрета на фильм, снятый братом писателя, интервью буэнос-айресскому журналу «Примера Плана», прочих обид и амбиций Кабреры Инфанте — талантливого и пылкого индивидуалиста. Все они будут стерты временем, и всё четче будет проявляться рисунок из линий глубоких и неизменных. Объяснять появление романа «Три грустных тигра» желанием автора перевести на язык литературы, в отместку узколобым ханжам, содержание запрещенного ими фильма — не умнее, чем объяснять появление «Дон Кихота» искренним возмущением Сервантеса низким литературным качеством ренессансного рыцарского романа. Куба как социокультурный уникум дожила до своего зрелого исторического времени, что выразилось и в национальном революционном движении, и в литературе, которая дала в середине века подлинность романа; это вещи одностадиальные. Пусть при этом роман «Потерянные следы» Алехо Карпентьера (1953) использовал всеевропейский размах и опыт писательской личности, его создавшей, а «Три грустных тигра» (1967) потребовали взгляда на Кубу из Лондона — таковой оказалась специфика романно-эпического жанра на склоне XX века. То, что во времени газет кажется политико-идеологическим конфликтом (а Кабрера Инфанте и в самом деле долго, искренно, грубо, талантливо ненавидел Фиделя Кастро в своих памфлетах), — в большой истории литературы предстает как закономерность романного жанра; чтобы увидеть свое, надо стать ему чужим. Чтобы смеяться хорошо, надо быть немного мертвым, по дивному выражению Селина. Любовь требует опыта ненависти, парадоксов и многомерности, ибо мы более не в XII веке. Но Куба диктатуры и революции, гуахиро и мастера психоделической фотографии, океана и проституции, необъятная и маленькая Куба, объект желания и ненависти, — эта Куба останется в нашей памяти не в искренности своих революционных лозунгов, а в многоголосии великого романа невротически-остроумного ее изгнанника, всегда такого мрачного на фотографиях.

Творчество Г. Кабреры Инфанте — обязательный раздел любого курса латиноамериканской литературы XX века в любом европейском или американском (но по сей день не российском) университете. Однако исправления такого положения ждать не долго. Как ни причудлива была игра культурной рецепции, как ни запаздывало наше чтение — вот он, русский перевод этого ультимативно необходимого текста, в читательских руках. Скоро его включат в учебные списки. Наше знание о Латинской Америке и ее литературе станет более полным — и ничего не поделаешь с тем, что произошло это не в 1980-е, а в 2010-е годы. Рецепция чужого в большом времени знает сбои еще более причудливые, скажем: нелюбовь Тургенева к Достоевскому, на годы и годы задержавшую глубокое знакомство с «Идиотом» и «Братьями Карамазовыми» во Франции, а потому и в Испании, и в Италии… или Степана Щипачева, которого так хорошо перевели на чешский, что искренне считали там одно время лучшим русским поэтом… у Кабреры Инфанте есть, по крайней мере, почтенное политическое алиби. Но во всех случаях перед нами лишь своего рода экстрасистолия, неопасные сбои сердечного ритма литературного процесса. Эти мельницы мелют медленно, но размалывают все до конца.

Однако мелют они не сами, а с людской помощью. И здесь пора сказать о русском переводе и работе над ним. Даже из того приблизительного впечатления о романе, который следует из краткого предисловия, читателю уже ясно, что это произведение для перевода вряд ли удобно. Роман весь зиждется на глубинных слоях национально-языкового своеобразия — кубинского, далекого от нас своеобразия. «Изощренность» — вот то слово, которое приходит в голову первым; изощрение на грани разрушения — вот что было самым необходимым, и вряд ли достаточным, для Дарьи Синицыной, молодой петербургской переводчицы, в ее титанической работе (не упоминая о вещах очевидных, таких как глубинное овладение английским и кастильским языками; литературными, кинематографическими, музыкальными, политическими реалиями текста; немалым текстом романа и всеми его контекстами, творчеством писателя и его биографическими коннотациями, и пр., и пр.). Изощренность романной игры со словом на границах языков и культур, высший переводческий пилотаж. Но и это далеко не всё. Надо еще рассмешить читателя.

Дело в том, что кубинский автор создает свой роман в смеховом регистре, подобно Сервантесу (с которым, впрочем, всерьез сравнивать Гильермо Кабреру Инфанте я бы все же не торопилась — речь идет лишь о совпадении историко-стадиальной роли романов, написанных на одном языке). Умение смеяться — жестокое умение, требующее беспощадности, и «остроумие» в нем — только обертон. Военное, мужское, аристократическое умение смеяться — это способ презрительно преодолеть смехом боль и страх. Это умение не входит в «компетенции», получаемые в университетских аудиториях, — оно личностно. Дарье Синицыной, одаренной возможностью слышать музыку сквозь фальшь и визг обыденности, понять игру, попасть в тон — удалось приобщиться, приобщив и читателя, к смеховому в романе, удалось показать природу играющего слова, внутри которого виднее относительность границ и условность общепринятых ценностей.

Любое сравнение с оригиналом безбрежного романа Кабреры Инфанте, однако, покажет, что удалось это переводчику не во всем. Что сказать ему в ответ взыскательному читателю? Известен неуязвимый взгляд на проблему перевода: он состоит в снисходительной рекомендации изучать иностранные языки. Любой же, кто его не принимает и хоть немного знает специфический ад переводческой работы, глубоко чтит творческий подвиг тех «лошадей», что честно тянут воз во имя просвещения, по метафоре Пушкина. Переводческая утопия несбыточна. Подлинный перевод, за редчайшими гениальными исключениями (скажем, Лермонтов переводит восемь строк из Гёте), делается не с одного раза, его растят поколения людей, их творческая жизнь в родном языке, их истовое желание понять чужую культуру. Кабреру Инфанте часто сравнивают с Джойсом, так спросим себя: много ли у нас хоть сколько-то адекватных переводов великого ирландца?.. Вот именно. Так тем и лучше: всё впереди. Неси свой крест и веруй (о переводчик!), как велел устами Нины Заречной атеист Чехов.

Диапазон смеха Кабреры Инфанте феерически широк. Играющая в романе реальность предстает поистине космическим (ибо Гавана есть вселенная) карнавалом смены мест, масок и лиц, сюжетов в духе «плаща и шпаги», но чаще в духе жестокого фарса. Густая, жгучая, не без истерического надрыва, духовная атмосфера повествования напоминает барочные, всё менее жизнерадостные умножения иллюзии на иллюзию, театра на театр — и наслаждение самоценной игрой на грани потери ее смысла. Беснуется, глумится, кипит и пенится и вдруг нежно поет родной «кубинский» язык. Текст, играя, принимает в себя, в свое плотное плетение сотни цитатных нитей из кино (голливудского, вековой давности); классической литературы (испанской, порой не переведенной на русский); городского фольклора (далекой, незнакомой страны)… отвечай на вызов, переводчик! И ничего «кубинского», на что бы тебе опереться, нет в твоем русском читателе! Танцуй в воздухе!

Час настал. Гильермо Кабрера Инфанте, кубинский наследник великих романов Сервантеса и Джойса; переводческая личность Дарьи Синицыной и ее глубокая работа над текстом романа, которую мы в университете с уважением наблюдали последние десять лет; наконец ты, о лучший из читателей, пребывающий в большом времени, где возможен диалог Гомера и Гнедича, Гёте и Лермонтова, Рабле и Бахтина — сейчас перевернется страница, и произойдет драма вашей встречи, называемая иногда литературой. Сюжет драмы неизвестен. Занавес!

ТРИ ГРУСТНЫХ ТИГРА

УВЕДОМЛЕНИЕ

Персонажи, хоть и имеют реальных прототипов, действуют как существа вымышленные. Имена собственные, встречающиеся в книге, следует считать псевдонимами. События — иногда — заимствованы из действительности, но в конечном счете обыгрываются как воображаемые. Любое подобие между литературой и историей несущественно.

ЗАМЕЧАНИЕ

Книга написана по-кубински. Под кубинским следует понимать различные диалекты испанского, на которых говорят на Кубе, а письмо есть не более чем попытка поймать человеческий голос в полете, так сказать. Разные формы кубинского сплавляются — по крайней мере, мне так кажется, — в единый литературный язык. Главный говор тем не менее — речь гаванцев, в частности, ночной жаргон, стремящийся, как и во всех больших городах, быть тайным языком. Воссоздать все это было нелегко, и некоторые страницы лучше слушать, а не читать; к примеру, неплохо было бы произносить их вслух. И под конец хочу присвоить следующее высказывание Марка Твена:

«Я пускаюсь в эти объяснения по одной простой причине: без них читатели могут предположить, что все персонажи пытаются говорить одинаково, но не преуспевают».

ПРОЛОГ

Showtime! Сеньоры и сеньориты. Ladies and gentlemen. Доброго, добрейшего вечера, дамы и господа, желаем мы всем вам. Good evening, ladies & gentlemen. «Тропикана», САМОЕ великолепное кабаре в мире… «Tropicana», the most fabulous night-club in the WORLD… представляет… presents… свою новую программу… its new show… в которой звезды, известные всему континенту… where performers of continental fame… перенесут вас в удивительный… They will take you all to the wonderful world… и необычайный… of supernatural beauty… и великолепный мир… of the Tropics… Тропики для вас, дорогие мои соотечественники… Тропики в «Тропикане»! In the marvelous production of our Rodney the Great… В потрясающей, изумительной постановке нашего ВЕЛИКОГО… Родерико Нейры!.. «Going to Brasil»… Песня под названием «Поеду я в Бразилию»… Тара-тара тара-ра тара-тара тара-ра тара-тарео… Брзыл терра д ностра феличидаде… That was Brezill for you, ladies and gentlemen. That is my very, very particular version of it! Бразилия, дамы и господа, внимающие мне сегодня вечером. Точнее, моя версия «Бразилии» Кармен Миранды и Джо Кариоки. Однако… Бразилия, достопочтенная публика, переполняющая этот колизей блаженства, радости и счастья! Бразилия раз и навсегда, вечная Бразилия, любезнейшие и достойнейшие собравшиеся на нашем римском форуме песни и танца и любви в полумраке! Ouh, ouh, ouh. Му apologies!.. Уважаемая публика, дражайшая публика, народ Кубы, самой прекрасной земли, какую видели глаза человеческие, как сказал Первооткрыватель Колумб (не тот Колумб из «Колумб, Кастильо и Кампанарио», о нет… Хо-хо-хо. А Христофор Колумб, капитан каравелл!)… Друзья, публика, дорогие собравшиеся, прошу извинить меня, я очень быстро обращусь на языке Шейкспира, на инглиш, к избранному обществу, которое заполняет сегодня все без исключения сидячие места в этом дворце любви и улыбок. Я хочу, если легендарная галантность Глубокоуважаемых кубинцев позволит мне, сказать несколько слов нашим ПАтрясающе многочисленным американским гостям, благородным и жизнерадостным туристам, почтившим своим присутствием этот край of the gay senyoritaes and brave caballerros… For your exclusive pleasure, ladies and gentlemen our Good Neighbours, you that are now in Cuba, the most beautiful land human eyes have ever seen, as Christophry Columbus, The Discoverer said once, you, hap-py visitors, are once and for all, welcome. WelCOME toCuba! All of you… be WELLcome! Добро пожаловать, as we say in our romantic language, the language of colonizadors and toreros (bullfighters) and very, very, nu very (I know what I say) beautiful duennas. I know that you are hear to sunbathe and seabathe and sweatbathe Ho ho ho… My excuses, thousand of apologies for You-There that are freezing in this cold of the rich, that sometimes is the chill of our coolness and the sneeze of our colds: the Air Conditioned I mean. For you as for everyone here, its time to get warm and that will be with our coming show. In fact, to many of you it will mean heat! And I mean, with my apologies to the very, very oldfashioned ladies in the audience, I mean, Heat. And when, ladies and gentlemen, I mean heat is HEAT! Уважаемая, глубокоуважаемая, наиглубочайше уважаемая публика, буквальный перевод для вас. Я сказал нашим американским друзьям, нашим добрым северным соседям, я сказал им, дамы и господа, господа и дамы, сеньоры, сеньориты и… сеньоритки, сегодня у нас всего хватает… Я сказал нашим высокочтимым северянам, что скоро, совсем скоро, через несколько мгновений, этот серебряный, расшитый золотом занавес, окутывающий знаменитые подмостки «Тропиканы», самого роскошного кабаре в мире! — я сказал, что зимняя стужа под покровом этой летней тропической ночи, тропический лед под хрустальными сводами «Тропиканы»… (Хорошо сказал, а? Бо-жест-вен-но!), этот недешевый мороз нашего кондиционированного воздуха скоро отступит под натиском зноя и перца первого шоу сегодняшнего вечера, как только распахнется сверкающий занавес. Но прежде, с позволения высокочтимой публики, я хочу поприветствовать некоторых старых друзей этого храма веселья… Ladies and gentlemen tonight we are honored by one famous and lovely and talented guest… The gorgeous, beauteous famous film-star, madmuasel Martin Carol! Lights, Lights! Miss Carol, will you please?.. Thank you, thank you so much Miss Carol! As they say in your language, Mersi boku! (высокочтимаяпубликакаквидитенаспосетиласегоднязвездаголубогоэкрананеподражаемаяослепительная Мартин Кароль! Less beautiful but as rich and as famous is our very good friend and frequent guest of Tropicana, the wealthy and healthy (he is an early-riser) Mr William Campbell the notorious soupfortune heir and World champion of indoor golf and indoor tennis (and other not so mentionable indoor sports — Hohohohohohoho), William Campbell, our favorite play-boy! Lights (Thank-you, Mr Campbell), Lights, Lights! Thanks so much. Mr Campbell, Thank-you very much! (Высокочтимаяитерпеливаякубинскаяпублика это Мистер Кэмпбеллзнаменитыймиллионернаследниксуповойимперии). Is also to-night with us the Great Emperor of the Shriners, His Excellency Mr Lincoln Jefferson Bruga. Mr Lincoln Jefferson? Mr. Jefferson? (Это мистер Линкольн Брага, магистр Шрайнеров, терпеливые друзья мои.) Thank-YOU, Mr Bruga. Ladies and Gentlemen, with your kind permission… Дамы и господа, мои дорогие кубинцы, настал черед представить наших соотечественников, которые оказали честь этому скромному заведению и приняли с баснословным великодушием и истинно креольской учтивостью, такой же нашенской, такой же кубинской, как эти пальмы за вашими спинами и эти рубашки, гуайяберас (обязательно с петелькой, правда?), которые носят стильные гаванцы, с этим неизменным гостеприимством вы позволили нам представить сначала наших международных прихожан. Теперь же, как тому и следует быть, обратимся к самым дорогим зрителям, светочам общественной, политической и культурной жизни. Дорогу победоносной и сознательной молодежи, дорогу непобедимым и юным душой гостям преклонных лет! Дорогу самой веселой и очаровательной публике во всей известной ВСЕЛЕННОЙ! Свет, пожалуйста?!! Вот так-то лучше. Поприветствуем очаровательную jeune-fille[1], как пишут наши светские обозреватели, сеньориту Вивиан Смит Корону Альварес де Реаль, она отмечает сегодня вечером свое пятнадцатилетие и выбрала для празднества неизменно прекрасную атмосферу кабаре под звездами, сегодня упрятанного под стеклянный купол от дождя и непогоды. К Вивиан пришла незабываемая, золотая пятнадцатая весна, а наши пятнадцатые весны, увы, остались в прошлом. Но мы можем утешаться тем, что нам дважды пятнадцать лет. Вивиан, наши поздравления. Happy, happy birhday! Давайте споем happy-birthday Вивиан. Начали! Happy-birthday to you, happy birthday to you, happy birthday dear Vivian, happy birthday to you! А теперь еще разочек, соберемся и споем все вместе, все до единого, хором с родителями Вивиан, супругами Смит Корона де Альварес, вот они, рядом со своим обожаемым чадом! Встали дружно! Happy birthday to you, happy-birthday to you, happy-birthday dear Vivian, happy-y-y-birthda-a-a-y-y-y to-o-o y-y-y-o-o-u-u-u-u-u! Отлично! А теперь к более серьезным телам, простите, делам, ха-ха. Мы имеем честь лицезреть сегодня среди нашей глубокоуважаемой публики полковника Сиприано Суареса Дамеру, высокопоставленного офицера, кавалера многочисленных орденов, бравого военного и безупречного джентльмена, в сопровождении, как всегда, его неотразимой, грациозной, элегантной супруги Арабеллы Лонгории де Суарес Дамеры. Прекрасного вечера вам, полковник, и вашей второй половине! Я вижу за тем столиком, да, да, вот там, рядом с танцплощадкой сенатора и публициста, доктора Вириато Солауна, частого гостя этого замка наслаждений, «Тропиканы»! Сенатор, как обычно, в прекрасной компании. Из мира культуры пожаловала украсить собой наши вечера в «Тропикане» ослепительная, изящная, просвещеннейшая поэтесса Минерва Эрос, чтица, обладательница недюжинного драматического таланта и незапятнанно чистого голоса: стихи становятся бархатистыми в ее нежном и томном исполнении. МИНЕРВА! свет! свет! СВЕТ! (бля). Одну минуту, пожалуйста, друг, сейчас очередь прелестниц. Однако кого я вижу! это наш знаменитый фотограф звезд. Yes, the Photographer of the Stars. Not a great astronomer but our friend, the Official Photographer of Cuban Beauties. Let’s greet him as he deserves! Аплодисменты Великому Кодаку! И вот, наконец, мы видим Минерву, Минерву Эрос, дорогие друзья. Ваши аплодисменты. Прекрасно. Хочу сказать вам, что, начиная со следующего месяца Минерва будет каждый вечер украшать своими исполненными благородства жестами, своей безупречной фигурой и своим голосом, а он не что иное, как глас культуры, последнее шоу в «Тропикане». До скорой встречи, Минерва! И успехов! Нет, Минерва, это тебе спасибо, ты муза наших столиков. А теперь… and now… дамы и господа… ladies and gentlemen… наша разборчивая публика… discriminatory public… без перевода… without translation… Без лишних слов, за исключением ваших восторженных возгласов, и без лишнего шума, за исключением ваших жарких аплодисментов… Without words but with your admiration and your applause… Без слов, но с музыкой, незамутненной радостью и раскованностью… Without words but with music and happiness and joy… Для вас!.. To you all! Наше первое великолепное шоу сегодня вечером… в «Тропикане»! Our first great show of the evening… in Tropicana! Занавес!.. Curtains up!

ДЕБЮТАНТЫ

Вот уж чего мы никогда никому не рассказывали, так это что мы тоже кое-чем занимались под машиной. Зато остальное мы рассказали, а народ со всего городка тут же пронюхал, приходили нас расспрашивать и все такое. Мама была вся из себя гордая, и каждый раз, как кто-то приходил в гости, она звала их в дом и варила кофе, а когда кофе был готов, гости выдували его залпом, а потом ставили чашечку, медленно так, аккуратно, как яичную скорлупку, на стол и глядели на меня, а сами уже животики надрывали, по глазам было видно, но притворялись, что ничего не знают, и самым невинным голосом произносили всегда одно и то же: «Малышка, поди сюда, расскажи давай, что это вы делали под машиной?» Я ничего не отвечала, и тогда мама становилась передо мной, брала меня за подбородок и говорила: «Доченька, расскажи, что ты видела. Расскажи так, как мне рассказывала, не смущайся». Я и не думала смущаться, но отказывалась открывать рот, если и Аурелита не станет со мной вместе рассказывать, и тогда бежали за Аурелитой, та приходила со своей мамой, и на пару мы с ней рассказывали все как по писаному. Нам было ясно, что мы местные знаменитости, про нас по всему кварталу, а потом и в центре, и во всем городе узнали, так что мы гуляли по парку, задрав носы, ни на кого не смотрели, но зато на нас все смотрели и шептались, когда мы проходили мимо, искоса поглядывали и все такое.

Всю неделю мама наряжала меня в новое платье, я шла за Аурелитой (она тоже была вся в обновках), и мы выходили ближе к вечеру гулять по главной улице. И весь город высыпал на порог посмотреть на нас, иногда нас подзывали, ну там, из какого-нибудь дома, и мы все выкладывали от начала до конца. К концу недели все уже всё знали, никто нас больше не звал и ничего не спрашивал, и тогда мы с Аурелитой принялись выдумывать разное. Каждый раз мы подпускали в рассказ все больше мелочей и в итоге чуть не сболтнули, чем мы занимались, но все-таки всегда успевали затормозить и так и не рассказали, что занимались кое-чем, пока подсматривали. Когда в конце концов Сиана Кабрера переехала со своей дочкой Петрой в Пуэбло Нуэво, нас перестали расспрашивать, и тогда мы с Аурелитой взяли и пошли в Пуэбло Нуэво и всё рассказали тамошним. Каждый раз мы придумывали что-нибудь новенькое, а когда меня заставляли поклясться матерью, я обцеловывала себе по очереди все пальцы и клялась, вот так, потому что не разбирала, где тут правда, а где нет. В Пуэбло Нуэво, в отличие от нашего района, нас расспрашивали в основном мужики, они вечно торчали в лавке на въезде в город, подзывали нас, облокачивались на прилавок и совали в рот сигареты, и по их глазам было видать, что им смешно, будто они уже знают всю историю, но все равно им вроде было интересно, и они так тихонько, как бы ни при чем, нас звали: «Девчушки, ну-ка подойдите». Они переставали разговаривать, и нам, хотя мы и стояли прямо перед ними, полагалось подойти поближе, и тут они спрашивали: «А вот скажите, чем это вы занимались под машиной?» Самое смешное, что, как только я слышала такой вопрос, мне казалось, что они хотели спросить совсем не про то и что они хотели разузнать, чем мы с Аурелитой на самом деле занимались под машиной, и несколько раз чуть не проболталась. Но мы с Аурелитой всегда одинаково рассказывали историю и никогда не говорили, что и сами кое-чем занимались под машиной.

А дело было так, мы с Аурелитой ходили в кино по четвергам, потому что это был дамский день, но на самом деле мы в кино не ходили. Мама давала мне полтину, Аурелита заходила за мной пораньше, и мы шли в кино, потому что четверг был дамским днем и с девочек брали всего полтину. В кино крутили фильмы с Хорхе Негрете и Гарделем и всякое такое, нам сразу делалось скучно, мы уходили и гуляли по парку и глазели. Иногда показывали и смешные фильмы, эти нам нравились, ну а так, прямо в начале мы руки в ноги и линяли и залезали под грузовик табачной компании. Когда грузовика там не было, мы прятались в кустах перед домом. Оттуда видно было хуже, но зато, когда грузовика не было, они вытворяли гораздо больше всякого. Так уж выходило, что жених Петры, Сианиной дочки, тоже приходил по четвергам. Ну, вообще-то, по четвергам и воскресеньям, но по воскресеньям они ходили в парк гулять, а вот по четвергам все пропадали в кино, потому что был дамский день, и они сидели дома в гостиной и пользовались случаем. Мы-то по воскресеньям не ходили, а вот по четвергам делали вид, будто идем в кино, а сами бегали подсматривать. Мамаша тоже была дома, но она бродила где-то внутри, а пол у них был деревянный, так что он скрипел, только она подойдет, и тогда она подымалась и снова садилась на свое место, а мамаша заходила и разговаривала с ними или высовывалась в окно, смотрела во все стороны на улицу или на небо или делала вид, что смотрит на улицу или на небо, а потом снова уходила и оставалась там внутри. Но пока мать бродила в глубине дома, до того, как она заходила в гостиную поболтать с ними, или поглядеть в окно, или сделать вид, что глядит в окно, они времени даром не теряли, а нам их было видно как на ладони, потому что дверь они оставляли открытой, строили из себя паинек.

Начиналось всегда одинаково. Она сидела в своем кресле-качалке, а он сидел в своем, тут же, рядышком, и на ней всегда были платья солнце-клеш, широченные, и вот она так спокойненько сидела себе в своем кресле-качалке в своих полутраурных платьях с юбками солнце-клеш и болтала либо делала вид, будто болтает. Потом, пока старуха бродила внутри, она вытягивала шею и осматривалась, а он тогда доставал свою штуковину, а она начинала ее трогать, водить там рукой, гладит-гладит, а сама следит, не идет ли старуха, потом она раз — и вставала с кресла, задирала юбки и садилась сверху на него, потом она начинала ерзать, а он принимался раскачиваться, и вдруг она спрыгивала и садилась обратно в свое кресло, а он клал ногу на ногу, все там так прикрывал, чтобы было незаметно, а это, оказывается, старуха приходила, и старуха, ничего не подозревая, подходила к окну и глядела на улицу или на небо или делала вид, что глядит на улицу или на небо, и снова уходила, а они снова начинали друг друга гладить, она все трогала его хозяйство, а он теперь ее щупал везде, и вдруг она опускала голову и тыкалась ему между ног, посидит-посидит так и вдруг вскакивает, это опять старуха пришла, а потом они опять принимались друг друга оглаживать. Так они и убивали целый вечер, старуха приходила, высовывалась в окно, а иногда он прикрывался и разговаривал со старухой и смеялся, и она, Петра, тоже смеялась и громко разговаривала, а старуха опять подходила к окну и возвращалась назад в комнаты и долго там сидела, молилась, наверное, потому что она была жуть какая набожная и все время молилась, особенно после того, как у нее муж умер. Тут-то они и начинали сеанс заново, а мы за ними подсматривали из-под грузовика и тоже времени даром не теряли.

Скандал приключился в тот день, когда грузовик нас чуть не задавил, потому что шофер тронулся с места, пока мы сидели внизу, и чуть не проехался по нам задними колесами, но тут мы как завопили, и весь народ сбежался посмотреть, что случилось. Наверное, шофер не знал, что мы под машиной, но иногда я думаю, что он знал, что он-то один-единственный и знал, что мы с Аурелитой тоже кое-чем занимались под машиной. В общем, все сбежались, шофер на нас орал, и Петра на нас орала, и Петрин жених на нас орал, а Петрина мать, Сиана, не стала на нас орать, но зато сказала, что все расскажет моей маме и маме Аурелиты, тут-то мы решили, если она все расскажет, то и мы тоже все расскажем. Ну вот, раз она рассказала, мы тоже рассказали. Мамуля точно собиралась меня выпороть, но когда я ей все выложила, только посмеялась и сказала, мол, Петре уже давно пора было. По-моему, она хотела сказать, что Петра уже совсем старуха и вот уже десять лет как помолвлена, потому что так по всему кварталу говорили, а еще мама сказала вот что: «Ну, видно, решила Петра в обход церкви замуж выскочить». Я-то знаю, это не значит, что Петра обошла церковь и там, с другой стороны, вышла замуж; это совсем другое значит, но еще я знаю, что говорить про это мне никак нельзя (и про то, чем мы с Аурелитой занимались под машиной, тоже), и я спросила у мамули: «Мамуль, а как выскакивают замуж в обход церкви? Без священника?» — и мама расхохоталась и сказала: «Да, солнышко, точно: без священника», просто помирала со смеху. А потом позвала соседок.

Вот как получилось, что мы с Аурелитой стали всем рассказывать эту историю, и каждый раз, как приходили гости (к тому времени мама уже перестала варить им кофе), они только успевали поздороваться и тут же говорили: «Девчушки, идите-ка сюда. Что это вы делали под машиной?» И мы все рассказывали и рассказывали, пока чуть не проболтались, чем мы на самом деле занимались под машиной. Но тогда уже Сиана Кабрера со своей дочкой Петрой переехали в Пуэбло Нуэво, Новый Поселок, хотя по-настоящему это никакой не поселок и никакой он не новый, просто квартал на другом конце города, еще беднее нашего, народ там живет в домах с земляными полами и гуановыми крышами, и тогда в нашем квартале нас перестали расспрашивать, и мы с Аурелитой решили каждый день после школы ходить в Пуэбло Нуэво, чтобы и там нам все говорили: «Девчушки, подите сюда, что это вы делали тогда под машиной?»

[1] Девушка (фр.). Здесь и далее примеч. пер.