Но нет.
С трудом встав, я доползла до абсолютно неподобающей для меня, сорокалетней Арины Караськовой из двадцать первого века, ванны и посмотрела в своё отражение и поняла, что отравили ребёнка!
На меня из зеркала смотрела молодая женщина. Не понимала: было ей лет тридцать или нет. Волосы светлые. Я была тёмной, крашеной.
У Айры глаза, как блюдца. Фигура тонкая и хрупкая. И она отчаянно боялась.
Мне бы чуть больше времени для того, чтобы память хоть пришла в себя или санитары зашли в палату, я не знаю, но тут в комнату вошёл муж.
Нет, не Андрей.
А какой-то Альваро Кортес сорока двух лет отроду.
Я пошла за ним в его рабочий кабинет, где и узнала о том, что и этот тоже предал.
Сейчас я заметалась по спальне. Дёргала в разные стороны на себе платье. Понимала же, что меня убили.
Я осмотрела комнату — средневековье?
Нет, нет, нет, чуть позже.
Восемнадцатый век наверное, где-то так.
Язык.
Да, я знала. Я понимала. Я же только что разговаривала с изменником-мужем, который по факту мне никем не приходился. Мне — Арине.
Но меня отравили.
Потому, что проснулась я с тошнотой на губах.
Я залетела снова в ванную комнату, которая размерами сейчас была для меня примерно, как гостиничный номер. От одного зеркала металась к другому. Оттягивала на себе изумрудное платье, пытаясь понять, что же там происходило в промежуток времени, с утра до середины дня, я пребывала без мужа, без детей…
Кто меня отравил?
Заполошенное дыхание рвалось из груди. Я не выдержав, развернулась спиной к зеркалу и попыталась расшнуровать корсет.
Я с трудом вытряхнула себя из тяжёлого бархата и развернув его, стала осматривать. Бархат же всегда маркий. На нём же всегда остаются следы. Я чуть ли не принюхивалась к своему платью, стоя в ванной комнате.
Слезы текли ручьём.
В спальне что-то грохнуло и я вздрогнув, оглянулась.
И вот этого поворота головы хватило на то, чтобы вокруг меня шлейфом прошёлся аромат: яркий миндаль, либо абрикосовая косточка…
Цианид!
Я не знала, как в этом мире, в этой стране, называлась такая отрава, но в России двадцать первого века это назывался цианид.
Я не представляла, чего стоило девочке Айре не помереть в этот же момент, как только она проглотила эту отраву. Но сейчас я ей была даже благодарна. Потому, что если все так, как я представляю, и я не в дурдоме, то спасибо за второй шанс на жизнь.
— Мама?
Сердце противно сжалось.
Арина Караськова — сорока лет отроду, в шестнадцать лет попала в операционную. По ошибке врачей были удалены все женские органы, отвечающие за деторождение. Ни яичников не осталось, чтобы взять яйцеклетку, ни матки, чтобы выносить. Ничего.
Андрей, когда я выходила за него замуж, знал об этом. Он пожал плечами, сказал, что если мы надумаем, мы всегда сможем усыновить кого-то. Только он что то как-то не надумал. А я очень хотела ребёнка.