— Нет. Ваше спасение — отдельный параграф протокола. Его попросил внести в список моих заданий император Иван Константинович. Настоящий, — уточнил он без всякой обиды, как уточняют номер каюты. — Финальная же моя миссия совершенно другая. Прощайте, Настасья Николаевна.
Она открыла рот — и не успела. Мальчик вышел из кабины лёгким, почти прогулочным шагом; мгновением позже сомкнулись двери шаттла — с мягким пневматическим выдохом, звуком, которым не заканчивают разговоры с императорами. Даже с запасными.
Несколько секунд Настасья Николаевна смотрела на сомкнувшиеся двери и думала о том, что так и не сказала ему ни «спасибо», ни чего-либо ещё, что говорят тому, кто дважды вытащил тебя с того света. Список тех, кому она была обязана жизнью и не успела об этом сказать, сегодня пополнялся с удручающей регулярностью — но впервые в него попал тот, кто, по официальной терминологии, жизни не имел.
Щёлкнули замки, отошёл стыковочный рукав, разжались посадочные захваты; корпус шаттла вздрогнул, отделяясь от линкора. Чужая автоматика вежливо доложила чужим шрифтом о готовности к манёвру и замерла в ожидании команды пилота. Пилот команды не давал. Пилот сидел и смотрел туда, где только что стоял он…
Шаттл ждал. Код на экране ждал. Зенитные расчёты противника, видевшие в прицелах союзный борт, тоже пока ждали.
Где-то за кормой продолжалось сражение. Где-то внизу, на Сураже, настоящий император, возможно, спрашивал у Алексов первых номеров, нет ли новостей с орбиты. А в недрах гибнущего линкора маленькая фигурка в одиночестве шла по тёмным коридорам выполнять последний параграф своего протокола.
Настасья Николаевна сидела в кресле пилота и смотрела в пустоту…
Глава 15
До шаттла оставалось две палубы, и Валериан Николаевич Суровцев преодолевал их быстрым шагом человека, которому очень хочется бежать, но нельзя: бегущий командующий деморализует войска надёжнее проигранного сражения. Бойцы охраны держали строй — двое впереди, остальные по бокам и позади, — и со стороны процессия наверняка выглядела образцом воинского порядка. Внутри образца царил разброд.
Коридор внешних отсеков тянулся вдоль борта плавной дугой, повторяя обвод корпуса. Дежурные плафоны светили вполсилы, и в их скупом свете идущий взвод отбрасывал на переборки длинные ломаные тени. Под подошвами то и дело хрустело: стеклопластик, гильзы, мелкие обломки — обычный мусор больших побед, который перестаёшь замечать, пока победа большая, и который так громко напоминает о себе, когда она съёживается. Линкор гудел — низко, утробно, всем корпусом сразу: снаружи, за слоями брони и изоляции, продолжалось сражение, которое Валериан Николаевич ещё несколько минут назад уверенно считал своим.
О нём и полагалось думать. Четыре сотни крепостей первой «линии» неспешно затягивали горловину мешка, внутри которого остался его космофлот, и каждая минута, проведённая вице-адмиралом на чужом корабле, поднимала цену выхода из ловушки. Злость на Василькова — большую, законную, совсем свежую злость — он усилием воли свернул и убрал подальше: злость хороша как топливо и никуда не годится как двигатель. Вице-адмирал честно приказывал себе считать: скорости сближения, дистанции до ближайшей прорехи, порядок прорыва, кого ставить в остриё.
Но вот думалось сейчас вице-адмиралу Суровцеву совершенно о другом.
Картинка первая. Светловолосый мальчик стоит, чуть склонив голову набок, и на лице его — ни царапины. После выстрела в голову. Валериан Николаевич видел это собственными глазами и до сих пор запрещал себе понимать увиденное: на войне чудеса положено осмысливать после победы. Запрет держался скверно. Картинка в память возвращалась с упорством несмазанной двери.
Картинка вторая. Доклад от капитана, поступивший из ангара: объекты уничтожены. И следом уточнение, прозвучавшее тогда как премия к победе: потерь нет. Совсем. Это Алексы — настоящие машины смерти, которые у мостика уничтожили больше взвода, а по дороге к корме разобрали два заслона, не сбавляя хода, в самом ангаре не тронули никого. Встали посреди пирса и позволили себя расстрелять. Тогда удивиться Суровцев не успел — слишком быстро пришло следующее донесение, про отсутствие там императора и Зиминой. Удивление догнало его позже, на выходе с командного отсека, и с тех пор шло рядом, нога в ногу, как незваный попутчик.
Нестыковок выходило две, и они цеплялись одна за другую, как шестерёнки. Первая: он знал, каковы Алексы в бою. Машины, проходящие сквозь перекрёстный огонь, не теряя темпа, не умирают на открытом пирсе по недосмотру. Недосмотр исключался. Оставался умысел: смерть в ангаре изначально входила в их задачу — исполненным пунктом и, судя по всему, последним. Вторая нестыковка была хуже первой: императора и Зиминой в ангаре не оказалось. Хотя всё указывало на ангар твёрдо, как стрелка компаса.
Слишком твёрдо. Роботы уходили к корме шумно, с фейерверком, оставляя за собой покойников — и, кстати, одного живого. Единственного, аккуратно недобитого штурмовика: должен же кто-то подтвердить погоне направление. Хлебные крошки для загонщиков. Загонщики крошки склевали, прибежали куда велено, получили свой триумф — а тем временем в другом конце линкора двое, ради которых всё затевалось, спокойно шли собственной дорогой. Красивая работа. Валериан Николаевич оценил бы её вслух и с удовольствием — если бы проделана она была не против него.
Догадка сложилась и не понравилась ему сразу, целиком и бесповоротно. Не ошибочностью — верностью: подвох в слишком гладком рапорте старый служака чувствует раньше, чем успевает сформулировать.
Следуем дальше, приказал он себе, как на разборе. А дальше выходило вот что: погибнув, роботы оставили восьмилетнего мальчика и раненую контр-адмирала Зимину одних — на корабле, набитом его, Суровцева, солдатами, как патронташ. Без охраны. Без оружия, которое стоило бы принимать в расчёт. Без шансов выбраться. Смысла в этом не было никакого — а этот противник за весь сегодняшний день не сделал ни одного бессмысленного хода. Ни одна машина, помнившая каждую мину линкора по месту и типу, не стала бы завершать свою работу таким бессмысленным финалом. Эти двое беглецов обречены — если только…
«Если только» щёлкнуло в голове вице-адмирала, как взводимый курок, и потянуло за собой воспоминание, которое Валериан Николаевич давно и старательно обходил стороной. Обходил не из суеверия: смерть, о которой шла речь, в своё время сломала что-то в самой архитектуре войны, которая шла на просторах Империи.
Адмирал Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом — тем самым, что достался потом Суровцеву; и освободилась эта должность не от старости её обладателя. Шереметьев погиб не в бою. Не от плазменного залпа, не от тарана. К нему на флагманский линкор «Петропавловск» доставили пленного — ценнейшего из всех возможных: мальчика. Императора Ивана Константиновича. И никто на «Петропавловске», от техников до самого командующего, не спросил себя, отчего охота на самую охраняемую персону Империи вдруг закончилась такой удачей.
Оттого, что мальчик не был мальчиком. Это оказалась ходячая бомба. Точная копия государя-императора — лицо, голос, взгляд, всё до последней ресницы, а внутри заряд такой мощности, что бронированную рубку линкора разворотило до неузнаваемости. Командующий погиб мгновенно, и весь состав мостика лёг вместе с ним. Страшная, чистая, гениальная работа профессора Гинце — ближайшего советника юного императора, человека, о котором Валериан Николаевич всегда предпочитал думать с уважением и на безопасном расстоянии. Историю эту на космофлоте рассказывали вполголоса и с оглядкой, будто она могла подслушать. Должность он принял, выводы комиссии прочёл от первой строки до подписей, закрыл папку и приказал себе к делу не возвращаться. Сегодня дело вернулось само — и пришло оно по его душу.
Смысл нашёлся. Роботы не бросали своих подопечных на растерзание. Роботы освобождали сцену.
Только мысль в его голове дозрела, оформилась, обрела вес — как тут же коридор немедленно предъявил её во плоти.
Впереди стоял мальчик.
Светловолосый, аккуратный, в том же мундирчике — маленькая прямая фигурка посреди широкого пустого коридора. Он не прятался и не сидел в засаде — он их встречал: так встречают на перроне, издалека узнав гостей. Первым чувством Валериана Николаевича, как ни дико, стала обида — догадка опоздала на полминуты. Страх пришёл вторым и всё остальное взял на себя.
Мальчик пошёл навстречу.
— Валериан Николаевич! — звонко окликнул он на ходу. — Как удачно. А я направлялся именно к вам.
Дальнейшее вице-адмирал делал уже без участия рассудка — рассудок, надо отдать ему должное, понял всё первым и молча передал тело дежурным системам. Вице-адмирал Суровцев шарахнулся назад, вламываясь спиной в собственную охрану; кто-то охнул, лязгнула чужая броня. Своего голоса он не узнал:
— Огонь! Огонь по нему! Это приказ!
Штурмовики застыли в нерешительности. На них по коридору шёл ребёнок — маленький, безоружный, улыбающийся, до дрожи похожий на портреты из каждой казармы Империи. Стрелять в такое не учит ни одно наставление; в наставлениях, как выяснилось за сегодняшний день, зияли пробелы размером с этот линкор. Стволы солдат зависли на полпути между палубой и целью. Кто-то шумно сглотнул, и в короткой паузе звук этот вышел неприлично громким — громче, чем шаги идущего.