Адмирал Империи 68: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот тут капитан ощутил то неприятное холодное чувство под ложечкой, которое у военного человека всегда предшествует докладу, портящему начальству настроение.

— Никак нет. — Он ещё раз обвёл взглядом ангар, будто мальчишка и хромая женщина могли обнаружиться в углу, если посмотреть повнимательнее. — На пирсе были только машины. Ни мальчика, ни контр-адмирала.

Тишина в канале на этот раз была другого сорта.

— Так найдите их! — Голос вице-адмирала сорвался с ровного тона так резко, что несколько человек в ангаре машинально пригнулись, хотя кричали за много палуб от них. — Они на корабле! Они никуда не делись! Перекрыть выходы, шлюзы, спасательные капсулы — всё! Живыми не брать. Выполнять!

Штурмовики бросились из ангара так, как бросаются люди, которым только что напомнили, что победа ещё не победа. Пирс с его тёмными потёками опустел за считанные секунды.

Капитан остался — руководить тем, чем полагается руководить, когда стрельба уже кончилась, а работа ещё нет. Короткими жестами он развёл людей по палубе: этих — к шлюзам, этих — к спасательным капсулам, этих — просто вперёд, искать двоих, которых на пирсе так и не оказалось. Уходили молча и без охоты. Искать восьмилетнего мальчишку по кораблю, где только что перестреляли всё, что двигалось, — занятие, у которого нет ни одной приятной стороны, и хуже всего то, что найти его, по всей вероятности, придётся. Штабс-капитан в последний раз глянул на середину пирса, где среди догорающих обломков поблескивала лужа той самой тягучей жидкости, и поймал себя на неуставной мысли: за долгую службу он не видел, чтобы кто-нибудь — человек ли, машина ли — уходил из жизни настолько по-деловому, будто эта смерть была не концом, а последним пунктом в чьём-то чужом расписании. Мысль была неудобная, и он оставил её при себе. Вслух такое не докладывают…

В это время на разбитом мостике «Елизаветы Первой» вице-адмирал Суровцев уже не смотрел на объёмную карту. Он смотрел мимо неё — тем особым взглядом, каким смотрит игрок, только что осознавший, что выигранная партия была выиграна не им.

Карта показывала ему сектор целиком, и сектор этот менялся не в его пользу. Первую линию обороны контр-адмирала Зиминой — четыре сотни автономных фортов — он в начале сражения прошёл красиво и нагло, на скорости, как проходят через строй почётного караула, не удостаивая его вниманием. Форты первой линии были связаны между собой магнитными тросами в единый контур, и контур этот держал над сектором общее защитное поле — прочное ровно до тех пор, пока замкнуто. Суровцев не стал его подавлять. Он приказал своим кораблям проскочить в образовавшиеся прорехи прежде, чем защитная стена крепостей успела осмыслить, что нужды в ней больше нет. Манёвр стоил ему почти всех мощностей защитных полей и был красив. Он гордился им ровно до этой минуты.

Потому что теперь четыреста фортов, оставленных позади, не у дел, списанных со счетов как отработанный этап, — разворачивались. На карте это выглядело обманчиво медленно: сотни меток, каждая сама по себе неповоротливая и неопасная, сбросив удерживающие их между собой магнитные нити тросов, одновременно повернулись на маневровых и поползли внутрь сектора, к той самой точке пространства, где корабли Суровцева в этот момент добивали последние вымпелы эскадры Зиминой. Форты не гнали, тем более, что не могли этого делать физически. Форты смыкались — неторопливо, обстоятельно, огибая место сражения со всех сторон разом, беря его в кольцо, которое с каждой минутой затягивалось и из которого с каждой минутой всё труднее было выскочить. Четыре сотни неповоротливых крепостей, каждая с орудием, способным дырявить линкоры, превращались из пройденного этапа сражения в стены мышеловки.

Мало того. Метки крепостей второй линии, по которым его крейсера и линейные корабли только что деловито работали, добивая силовые и артиллерийские установки, вдруг перестали быть мишенями. Стационарные орудия той же первой линии открыли огонь — расчётливо, кучно, будто кто-то невидимый развёл канониров по целям и подал единую команду. Две метки его кораблей на карте погасли совсем; ещё несколько дрогнули, покатились прочь от крепостей, огрызаясь, — те самые корабли, что минуту назад чувствовали себя палачами при беспомощных фортах, теперь торопливо отходили, получив напоминание, что беспомощность — состояние временное и зависит исключительно от того, кто ею командует.

Хуже всего было то, что обе линии обороны, пройденные им как две отдельные помехи — сначала одна, потом другая, — теперь работали не порознь, а вместе. Первая смыкалась снаружи, вторая огрызалась изнутри, и его космофлот оказывался ровно между двумя половинами одних и тех же тисков. Ошибка была классическая, из тех, что потом любовно разбирают на разборах: считать пройденное несуществующим. Вице-адмирал Суровцев знал её наизусть, сам не раз ловил на ней чужих флотоводцев — и теперь с холодным профессиональным любопытством смотрел, как она смыкается вокруг него самого, аккуратно и без всякого злорадства, просто потому, что была к этому допущена.

На карте это отзывалось мелкими, но красноречивыми переменами. Последние вымпелы эскадры Настасьи Зиминой, которые его корабли только что неторопливо заполняли и дожимали, как дожимают заведомо проигравшего, вдруг обрели силы к сопротивлению. Полчаса назад Валериан Суровцев списал их вместе со всем остальным. Полчаса — вот и всё, что понадобилось, чтобы списанное вернулось и потребовало к себе нового внимания.

Валериан Николаевич смотрел на карту и складывал в голове простую, злую арифметику. Четыреста автономных фортов сами по себе не договорятся друг с другом даже о времени суток. Чтобы развернуть их все разом, свести огонь стационарных батарей в единый рисунок, превратить брошенный за спиной хлам в захлопывающуюся ловушку — нужен был один человек. Не храбрый. Не удачливый. А профессиональный и очень быстро соображающий. Такой, который смотрит на ту же карту, что и ты, и видит на ней не то, что уже случилось, а то, что случится, если ты, самодовольный, отвернёшься на минуту, чтобы лично погоняться по чужому линкору за восьмилетним мальчишкой и хромающей женщиной.

Он знал только одного такого.

— Васильков, — произнёс Валериан Николаевич вслух, и фамилия эта на разгромленном мостике «Елизаветы Первой» прозвучала не как ругательство, хотя по интонации отличалась от ругательства не сильно.

Всё теперь сходилось. Пока он методично, палуба за палубой, зачищал корабль Зиминой, наслаждаясь чувством почти завершённой работы, Сашка Васильков методично вводя в бой форт за фортом, отбирал у него победу. И самое обидное — сделано это было его же приёмом, тем же холодным пренебрежением к тому, что оставлено за спиной. У него это оставленное за спиной звалось фортами первой линии. У противника — самим Суровцевым.

Валериан Николаевич ещё раз, теперь коротко, взглянул на карту — так смотрят, чтобы запомнить, а не чтобы понять, — развернулся и пошёл с мостика, на ходу собирая вокруг себя взвод охраны одним движением подбородка.

— Господин вице-адмирал, поиск… — начал было старший группы.

— Поиском займутся те, кому я это приказал, — отрезал он, не сбавляя шага. — А я займусь тем, что мне только что устроили.

До собственного флагмана было далеко — слишком далеко, чтобы добираться степенно. «Новороссийск» ждал его там, снаружи, в гуще того самого сжимающегося кольца, и с каждой минутой это ожидание становилось всё менее уверенным. Ближе всего — куда ближе флагмана — торчал у внешнего борта его десантный шаттл, тот самый, на котором он и входил на «Елизавету Первую» хозяином положения. Теперь тот же шаттл предстояло использовать, чтобы это положение спасать.

На бегу его догоняла одна особенно неприятная мысль. Пока десятки его лучших людей прочёсывали чужой линкор в поисках восьмилетнего мальчишки, снаружи гибли корабли, которых не построишь заново ни за какие деньги и не вернёшь никаким приказом. Приоритеты, расставленные час назад с таким удовольствием — сначала государь, потом всё прочее, — теперь выглядели насмешкой. И, что злило сильнее всего, насмешкой справедливой: он сам, своей рукой, поменял местами важное и срочное, а Васильков всего лишь дождался, пока он отвернётся, и подобрал оброненное.

Взвод охраны быстрым шагом шёл за ним, не задавая вопросов и не отставая, — единственное, что на этом корабле работало сейчас безупречно. Коридоры «Елизаветы Первой» проносились мимо в обратном порядке: те самые переборки и трапы, которые он проходил хозяином, неторопливо и с сознанием собственной правоты, теперь летели навстречу как упрёк. На средней палубе пахло гарью и системой пожаротушения, где-то за переборками его штурмовики всё ещё гоняли беглецов, и глухой перестук их шагов сливался с перестуком его собственного взвода в один общий звук. Звук был деловитый и дисциплинированный — и совершенно не сознавал, что торопится куда-то не туда.

Валериан Николаевич выругался — коротко, ёмко, без выражения, сжал кулаки так, что перчатки скрипнули, и побежал. С верхней палубы — на среднюю, мимо следов только что отгремевшего боя, которые он теперь не удостаивал и взгляда; со средней — дальше, к внешним отсекам, туда, где у обшивки терпеливо ждал пристыкованный шаттл. Победитель, вынужденный бежать по кораблю, который только что взял, — зрелище, которое Валериан Николаевич не пожелал бы и врагу…

Глава 13

Технический коридор закончился не дверью, а дырой. Круглая горловина служебного люка открывалась прямо в лифтовую шахту: вертикальный колодец гулкого металла, в котором где-то наверху висела мёртвая обесточенная кабина, а вниз уходил ряд узких ремонтных скоб, приваренных к стене на случай, о котором строители корабля предпочитали не думать. Случай наступил.

— Здесь вниз, — сообщил Иван Константинович тоном, каким сообщают, что чай подан.

Настасья Николаевна заглянула в колодец. Колодец ответил сквозняком, запахом окалины и полным отсутствием видимого дна.

— Ваше величество, — сказала она. — Я обязана уточнить. Вы предлагаете контр-адмиралу флота спускаться в обесточенной шахте по ремонтным скобам. С раненой ногой.

— Я предлагаю это как лучший из имеющихся вариантов, — вежливо ответил мальчик. — Худшие нас как раз догоняют.

Возразить было нечем. Металл за переборками доносил ровный рабочий шум чужих подошв — не топот погони, а нечто худшее: неторопливый шаг людей, которые разбили корабль на квадраты и вычёркивают их один за другим.