Мостик перевернули быстро и профессионально: ниши, посты, подпалубные пространства, кожухи аппаратуры — каждое место, куда мог бы забиться человек или где можно было человека спрятать. Не нашли никого. Ни мальчишки. Ни женщины с простреленным бедром. Ни двух машин. Обыскали второй раз — с тем же результатом, если не считать растущего у бойцов ощущения, что захваченный корабль тихо смеётся над ними.
Насчёт первых двоих Валериан Николаевич допускал варианты. Император и контр-адмирал Зимина могли вовсе не побежать на мостик: времени спрятаться у них было достаточно, а прятаться на линкоре, который знаешь наизусть, можно часами если не сутками. Это было досадно, но объяснимо. С роботами объяснимо не получалось. Его солдаты видели — ясно, с нескольких точек, одинаково: обе машины вбежали сюда, внутрь, в помещение, из которого нет второго выхода. Из которого не может быть второго выхода.
Взгляд Суровцева сам собой, машинально, поднялся к потолку — туда, где над консолями чернел прямоугольный проём без решётки. Он смотрел на него секунды три. Он знал этот тип вентиляционных коробов: их пропускная способность рассчитана на поток воздуха, а не на людей; туда не протиснется и подросток, а протиснувшись — не сдвинется ни на метр. Поэтому в чёрный прямоугольник он не поверил. Опытный солдат имеет право не верить в некоторые вещи даже тогда, когда они смотрят на него сверху пустым проёмом с вырванной решёткой.
— Найти их, — повторил он чуть громче, и это относилось уже ко всему кораблю сразу. — Мальчишку. Контр-адмирала Зимину. И этих… — в паузу поместилось всё, что вице-адмирал думал о железных телохранителях, которых не берут ни пули, ни здравый смысл, — … Алексов.
Штурмовики толпой бросились в коридор. Топот десятков пар ботинок раскатился по «Елизавете Первой» во все стороны сразу, словно исполинский корабль наконец решили обыскать всерьёз — от носа до кормы, от верхних ярусов до трюмов. Мостик остался за спиной — взятый, оплаченный и совершенно пустой в том единственном смысле, который сейчас интересовал вице-адмирала.
Глава 11
В эту самую минуту, несколькими отсеками ближе к корме, тонкая переборка технического яруса отозвалась коротким лязгом: решётка вентиляционного короба вылетела наружу. Изнутри её никто не отвинчивал — её снова просто вынесли. Из чёрного проёма одна за другой вытекли две фигуры, развернулись в падении и приземлились с высоты с грохотом, который на этом корабле сегодня уже никого не удивлял.
Приземлились — и тут же побежали.
Наблюдатель в спокойной обстановке, глядя на этот бег, испытал бы, вероятно, то смешанное чувство, которое испытывает человек, впервые увидевший смерч вблизи: восторг пополам с настойчивым желанием очутиться где-нибудь в другом месте. Но спокойной обстановки на «Елизавете Первой» не было уже давно, а наблюдателям, которые встретились Алексам по дороге, достались чувства попроще и погромче. Впрочем, и этих чувств им отпустили немного: на всё знакомство с железными телохранителями императора у солдат ушло секунды полторы, и продолжения знакомства не предполагалось.
Группа вражеских штурмовиков выходила из поперечного прохода, когда мимо неё пронеслось. Именно так, безлично: пронеслось. Сначала был коридор, потом два размытых силуэта и тугая волна воздуха, потом снова коридор. Солдаты открыли огонь почти мгновенно — реакции у людей Суровцева были отменные, — и это «почти» решило всё. Очереди вспороли то место, где роботы находились полсекунды назад, высекли искры из переборок и ушли в никуда. Алексы вильнули — каждый по собственной траектории, не совпадающей ни с какой человеческой логикой, и даже не потрудились ответить. Они не стали ни обезвреживать стрелков, ни атаковать, ни хотя бы попугать для порядка. Стрелки интересовали их примерно так же, как занавески интересуют сквозняк.
— Роботы обнаружены! — командир группы уже орал в общий канал, устремляясь следом. — Кормовой коридор, движутся к эскалаторам! Преследуем!
Преследовали честно: бегом, огнём на ходу, по всем правилам. Правила, к сожалению, писались для другого противника. В наставлениях по абордажному бою имелся раздел про огонь по быстро движущимся целям и даже раздел про подавление автоматических систем. Раздела про то, что делать, когда цель движется быстрее, чем ты успеваешь испугаться, в наставлениях не было — его предстояло написать выжившим.
У эскалаторов кормовой части Алексы не притормозили ни на долю секунды. Вниз они ушли одним слитным движением — через ступени, через перила, срезая пролёты, — и штурмовики ссыпались следом, продолжая стрелять. И вот тут выяснилось, зачем роботам понадобился именно этот маршрут.
Кормовые эскалаторы были заминированы — ещё до штурма, аккуратно и с умом. Мины направленного действия сидели там, где им и положено сидеть: у оснований пролётов, за панелями, под кромками ступеней — на всех тех неочевидных местах, мимо которых бегущий человек проносится не глядя. Первый взрыв ударил веером поперёк пролёта и снёс головную пару преследователей. Второй грянул ниже и левее, третий — почти сразу, справа. Эскалатор срабатывал по частям, с рваной, злой периодичностью, и каждый новый хлопок собирал свою долю. Люди падали, катились по ступеням, зажимали посечённые ноги; уцелевшие вжались в стены и уже не понимали, куда в этом мире вообще можно наступать. Обычная корабельная лестница за считанные секунды стала самым длинным отрезком пути в их жизни, а для многих и последним.
Алексы понимали. Алексы знали каждую мину этого корабля — по месту, по типу и по сектору поражения — и огибали их на полном ходу, играючи, вписываясь в невидимый слалом с точностью до ладони. Ни один из двоих не сбавил темпа ни на шаг. Они соскочили на среднюю палубу, свернули в продольный коридор и ушли в сторону следующего эскалатора — вниз, дальше, к корме.
Позади остались дым, стоны и командир группы, который, лёжа за уступом переборки с посечённой осколками триплекса щекой, доложил наверх всё, что обязан был доложить, — и, сверх обязательного, несколько слов от себя лично. В протокол эти слова не вошли, но по существу они были точнее любого протокола.
Доклад застал вице-адмирала Суровцева на разбитом мостике.
— Господин вице-адмирал. Роботы прошли кормовые эскалаторы. Эскалаторы оказались заминированы. Группа преследования потеряла большую часть состава ранеными и убитыми. Машины ушли по средней палубе в направлении следующего эскалатора. Скорость… — докладчик запнулся, подбирая уставное слово, и не подобрал. — Скорость нечеловеческая. — Помолчал и добавил уже совсем не по уставу: — Мы для них не препятствие, господин вице-адмирал. Мы для них — разметка.
Валериан Николаевич выслушал молча. Линкоры этого проекта он знал не хуже собственного флагмана, и карту «Елизаветы Первой» ему не нужно было выводить на экран — она давно висела у него в голове, со всеми ярусами и переходами. Военная профессия вообще щедра на знания, которые никогда не пригождаются, — но сегодняшнее оказалось из пригодившихся. Кормовые эскалаторы. Средняя палуба. Следующий эскалатор вниз. Он мысленно продлил эту линию до упора — и линия упёрлась точно туда, куда он и думал: в ангар с десантными модулями. Нижняя палуба.
И тогда картина собралась целиком, до последнего штриха. Телохранители императора не бегают по кораблю сами по себе: эти железяки держатся при теле объекта своего охранения — на то они и телохранители. Если железные няньки рвутся в десантный ангар, значит, туда же — другим путём, тише, медленнее — направляются сам мальчишка и его прекрасная контр-адмирал. Сесть под шумок в десантный модуль и уйти с обречённого линкора, пока все заняты стрельбой и зачистками, — план простой, дерзкий и оттого почти рабочий. Валериан Суровцев мысленно отдал должное тому, кто его составил: сам он в восемь лет планировал побеги разве что с уроков чистописания. Потом мысль о возрасте противника он аккуратно отложил в сторону — туда, где уже лежало всё необъяснимое, накопившееся за этот день. С необъяснимым он разберётся после победы; до победы, по его расчётам, оставалось меньше часа.
— Всем свободным группам, — приказал вице-адмирал Суровцев. — Ангар нижней палубы. Бегом.
Свободных групп, в том числе и на пути у роботов оказалось больше, чем хотелось бы роботам, — и меньше, чем понадобилось бы людям.
Очередной заслон ждал их у поворота к эскалатору: несколько человек из абордажной группы успели развернуться поперёк коридора, укрыться за выступами шпангоутов и открыть огонь первыми — издалека, грамотно, в четыре ствола по двум целям. Они сделали всё, чему их учили, и всё, что вообще могли успеть сделать люди. Дальше счёт пошёл на секунды, и секунд этих оказалось до обидного мало. Алексы прошли простреливаемый участок на встречных курсах, ломаными зигзагами, между очередями — так проходят сквозь дождь, не намокнув, и дистанция схлопнулась в ноль. Наступила очень короткая и очень плохая пауза, наполненная звуками, которые никто не захотел бы услышать дважды: лязг перехваченного на лету оружия, хруст сминаемой брони, короткие удары, каждый из которых был для кого-то последним. Собственно бой — если это слово тут вообще применимо — занял меньше времени, чем займёт его описание в будущих рассказах.
Когда всё стихло, в коридоре лежали все штурмовики. Дышал из их лишь один.
Его оставили дышать. Возможно, случайно: роботы уже неслись дальше, не оглядываясь на результат своей короткой остановки. А возможно — затем, чтобы было кому доложить. Если так, расчёт оправдался: раненый дополз до упавшего шлема и, сипя, выдал в эфир самое ёмкое донесение этого дня:
— Не остановили… не смогли… уходят вниз. На нижнюю палубу.
Валериан Николаевич принял и это донесение, стоя всё там же, посреди чужого разгромленного мостика, и кивнул сам себе. Всё сходилось. Нижняя палуба. Ангар. Конечная точка маршрута подтверждалась уже второй раз, и вместе с ней подтверждалось главное: император в ловушке. Линкор в полной его власти, ангар — единственная дорога с борта, и дорога эта заканчивается там, где беглецов уже ждут. Впервые з вице-адмирал позволил себе то, что при большом желании можно было бы назвать удовлетворением. При очень большом желании и очень плохом освещении.
На счёт самих Алексов Валериан Николаевич больше не обольщался. Остановить их в движении не могли ни заслоны, ни мины, ни прямой огонь в упор — значит, их надо было не останавливать, а встречать. Встречать там, где движение заканчивается само собой.
— Командирам групп в ангаре, — размеренно, без единой лишней ноты проговорил Суровцев в канал. — От дверей всем отойти. У входов никого не ставить — входы отдайте им даром. Стрелков — расставляйте вдоль стен, за прикрытия, в тень. Гранатомётчиков — на верхние точки, по секторам. Никто не открывает огонь, пока оба не войдут внутрь. Дайте им войти. Дайте им дойти до середины. А потом — всё сразу, со всех сторон, в одну точку. Живых не брать.
Он не стал пояснять, что «живых не брать» относится и к машинам, у которых и жизни-то, строго говоря, не было и к людям. На корабле, где тёмные коридоры были завалены теми, кто ещё час назад шёл на штурм, философские тонкости насчёт того, кого считать живым, никого не волновали.