Оно не тронуло меня тогда. Оно спасло меня. А я собираюсь бежать от него сейчас, как неблагодарная дворовая шавка.
Я убрал руку с дверной ручки. Постоял, прижавшись затылком к сырому камню стены. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всех трех галереях. Потом глубоко, со свистом, втянул горячий влажный воздух и медленно повернул обратно.
В моей груди вместо парализующего ужаса разлилось странное щемящее тепло. Панический страх ушел, уступив место глубокому, почти братскому пониманию. Я помнил ту ледяную ночь. Я помнил свой неоплатный долг.
Осторожно, стараясь не скрипнуть подошвой, я медленно поднялся на затекшие ноги и вышел из-за кадки прямо в желтый круг тусклого света. Биндас мгновенно замер. Его глаза вспыхнули во тьме яркими красными угольками. Существо издало низкое угрожающее шипение, как если бы кружку воды выплеснули на раскаленную каменку. Руки сжались в кулаки, когти скрипнули.
Я не отвел взгляда, хотя сердце билось где-то в горле. Медленно, держа пустые руки на виду, я достал из кармана передника румяную глянцевую баранку. Настоящую сморгонскую – из тугого обварного теста, твердую как камень. Когда-то медвежьи поводыри из местной «Медвежьей академии» пекли их для дрессированных медведей, а потом они стали любимым лакомством к чаю по всему краю.
Я сделал осторожный шаг вперед, положил баранку на край мраморного стола и плавно отступил, пряча руки за спину.
– Ешь, – тихо, но твердо сказал я в насыщенный влагой полумрак, глядя прямо в пылающие глаза. – Я помню баню. И я отдаю долг.
Секунду ничего не происходило. Музыка из дворца смолкла, в воздухе повисла звенящая тишина. А затем когтистая лапа молниеносно метнулась к столу и сгребла угощение. Существо отшатнулось в темноту. Оттуда донесся громкий хруст ломающегося теста и откровенно довольное чавканье.
Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Наш негласный договор о ненападении был заключен.
С той ночи мы делили это замкнутое пространство, жили в добром соседстве. Я обеспечивал дрова, воду и скрывал его присутствие, а ночной гость с удовольствием подъедал твердые баранки, допивал барский кофе – который я стал делать чуть слаще – и незримо ухаживал за верхними ярусами растений, куда он с легкостью забирался благодаря своим длинным рукам и когтям.
Баранки я покупал на водяной мельнице пана Завадского, стоявшей в полуверсте от усадьбы, ниже по течению Драй. Раз в неделю, даже в самый лютый мороз, я добирался туда по узкой тропе через замерзший ольшаник. Мельница была старая, почерневшая от сырости, но работала исправно: тяжелое дубовое колесо медленно вращалось под напором темной воды, бьющей из-под ледяной корки, и жернова перемалывали зерно в муку с ровным утробным гулом, от которого подрагивал дощатый пол. Мельник, сутулый молчаливый белорус по имени Змитер, пек баранки в пристроенной к мельнице печурке и продавал их за копейку пара. Он никогда не спрашивал, зачем мне столько, – мельники вообще народ неразговорчивый.
Обратная дорога шла мимо заброшенной бани на самом краю деревни Подлипки. Каждый раз, проходя мимо, я замедлял шаг. Баня стояла без крыши – стропила обвалились еще осенью, и теперь внутрь намело сугроб почти до притолоки. Каменка была разобрана, камни растащили на фундамент для новой, белой. Это была последняя черная баня в округе. Больше Биндасу возвращаться было некуда.
Однажды вечером, в середине января, пан Огинский задержался в оранжерее дольше обычного. Он уже допил свой кофе, но не уходил – сидел, откинувшись в плетеном кресле, и рассеянно перебирал пальцами по подлокотнику, словно по невидимой клавиатуре. Я в это время менял воду в поддонах у орхидей и старался быть как можно незаметнее – граф, погруженный в свои мысли, не любил, когда его беспокоили.
– Ян, – вдруг негромко позвал он, не поворачивая головы.
Я вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил глиняный кувшин.
– Да, пан Огинский?
– Подойди-ка.
Я поставил кувшин и подошел, вытирая мокрые руки о передник. Граф кивнул на стул напротив – жест немыслимый в обычных обстоятельствах, ведь слуге не полагалось сидеть в присутствии хозяина. Но Огинский в такие вечера словно забывал о сословных границах.
– Скажи мне, – начал он задумчиво, глядя куда-то в гущу папоротников, – тебе не кажется, что эта орхидея, – он указал тонким пальцем на Cattleya labiata, гордость коллекции, – в последнее время стала как-то особенно хороша? Я привез ее из Неаполя четыре года назад, и она ни разу не цвела так пышно. Даже в Италии.
Я осторожно присел на краешек стула, выпрямив спину.
– Зима нынче суровая, пан Огинский. Может, ей понравился контраст. Снаружи – смерть, а здесь – тепло. Растения это чувствуют. Они… благодарны, когда о них заботятся.
Граф повернулся ко мне и посмотрел внимательно, с той особой мягкой проницательностью, которая отличала его от других хозяев, которых я знал в детстве. Те смотрели сквозь слуг. Этот – в них.
– Благодарны, – повторил он тихо и усмехнулся – не весело, а так, как усмехаются люди, заставшие себя за сентиментальностью. – Слушай, не обращай внимания. Старик после полуночи делается невыносим. Но знаешь… Мой учитель музыки говорил, что лучшие мелодии рождаются зимой. Когда снаружи невозможно жить, вся жизнь уходит внутрь. Или в музыку, или, – он обвел взглядом зеленый свод, – вот в это.
Он помолчал, потом добавил, будто обращаясь к самому себе:
– Знаешь, Ян, в Варшаве у меня был дворец о сорока комнатах. А теперь я радуюсь, что орхидея пережила ночь. – Он коротко рассмеялся, но смех вышел сухой. – Смешно, правда? Но вот какая штука: то, что ты спас от гибели собственными руками, оно… как-то роднее становится. Роднее того, что просто досталось.
Он поднялся, плотнее запахнул плащ и коротко кивнул мне – почти по-товарищески.
– Береги их, Ян. Ты хороший садовник. Лучше, чем сам думаешь.
Когда его шаги стихли в галерее, я долго сидел неподвижно, чувствуя странный комок в горле. Граф не знал, что половину его похвалы заслуживал ночной гость, спящий сейчас где-то под самым потолком. Но слова о том, что спасенное становится родным, точно описывали то, что я чувствовал и к саду, и к Биндасу.
Эта странная идиллия продолжалась до конца января, пока не случилось страшное.
Крещенские морозы ударили с такой чудовищной яростью, будто сама зима, взбешенная нашим вызовом, решила наказать людей. Небо заволокло глухой пеленой. Ветер ревел в колоннах портика, швыряя в стекла оранжереи пригоршни жесткого колючего снега. Температура внутри начала стремительно падать. Я метался между тремя топками как безумный, весь черный от сажи и золы. Тяга в трубах из-за ураганного ветра была слишком сильной – сухие дрова прогорали мгновенно, а жар тут же выдувало через щели в высоких стеклянных сводах.