А у доктора Элиота слабое место это его клиентура. Те самые люди, кто готов платить золотом за чужую молодую кровь. И что важнее всего, те, кто случись что, утопит его первым, спасая себя.
Вот на этом слабом звене я и собирался его поймать.
К Элиоту я пришел на другой день, уже под вечер, но уже не инспектором. На этот раз я показал в приемной настоящий жетон.
Он принял меня в кабинете, за тем же столом красного дерева, и увидев жетон, ничуть не дрогнул. Только улыбка сделалась чуть внимательнее.
— Федеральное бюро расследования, — произнес он, откидываясь в кресле. — А третьего дня, помнится, был инспектор по технике безопасности. Растете в должности, мистер Митчелл. Или как вас там теперь величать?
— Все также Митчелл, — сказал я. — Извините за маскарад. Тогда я не хотел поднимать шум раньше времени.
— А теперь, стало быть, время пришло. — Он сложил холеные руки на столе. Руку с йодным пятном держал так, что рукав скрывал запястье. — Слушаю, агент. Хотя, признаться, теряюсь в догадках. Что бюро могло понадобиться от клиники, где подтягивают лица?
— Я обхожу медицинские учреждения. — Я достал блокнот и сел, не дожидаясь приглашения. — Не только ваше, доктор, не обольщайтесь. Больницы, лаборатории, донорские пункты, частные клиники, всех, у кого есть операционная и холодильник. «Аркадия» в списке всего лишь одна из многих компаний. Это формальность, но сделать ее я обязан в любом случае.
— По какому поводу?
— По неприятному. — Я перелистнул страницу. — Вы, полагаю, читали про девушек из Рок-Крик? Газеты пишут про вампира и сатанистов.
— Читал. — Элиот чуть повел плечом. — Дикость. Средневековье в столице.
— Дикости там совсем нет, доктор. Есть медицина. — Я пристально посмотрел на него. — Из этих женщин выкачивали кровь. Профессионально, с помощью иглы, антикоагулянтов и специальных аппаратов. Вовсе не клыками. Мы ищем того, у кого есть оборудование для афереза и немалый опыт, чтобы на нем работать. Оттого я и обхожу всех, у кого такое оборудование числилось или числится. — Я сделал вид, что сверяюсь с записью. — Последняя жертва Кэтрин Дойл, стенографистка из аппарата Палаты. Двадцать четыре года. Нашли позавчера у ручья.
Имя я произнес медленно и внятно, глядя на него. Элиот выдержал взгляд, не моргнув.
— Соболезную ее родным, — сказал он. — Но я, боюсь, ничем не помогу. Аферезом я не занимаюсь. Это трансфузиология, не моя специальность.
— Разумеется. — Я закрыл блокнот наполовину. — Но раз уж я перед специалистом, доктор, проконсультируйте меня, пожалуйста. У нас всплыл один интересный вопрос, а ответить никто не может. Чтобы не было огласки, вы же понимаете.
— Спрашивайте.
Я подался вперед и заговорил, понизив голос, так делают, когда доверяют личное.
— Когда вскрывали Кэтрин Дойл и гоняли ее кровь по лаборатории, обнаружилась редкая штука. — Я держал его взгляд. — Скрытая гемолитическая сенсибилизация. Латентная. При жизни ничем себя не выдает, ни симптомов, ни отклонений в обычных анализах. Донор ходит, работает, с виду здоров. А в плазме уже сидят атипичные антитела, которые при обычном перекрестном тесте не всплывают, если специально их не искать.
Элиот сидел неподвижно. Улыбка держалась, но взгляд неуловимо изменился.
— И вот что мне объяснили гематологи, — продолжал я. — Если такую плазму или цельную кровь перелить реципиенту, здоровому, ничего не подозревающему, вскоре пойдет острая гемолитическая реакция. Неизбежная. Массированный распад эритроцитов, спазм, падение давления, острая почечная недостаточность в считанные часы. Судя по симптомам, вылитый анафилактический шок, только интенсивнее. Человек сгорает за сутки, спасти его почти нельзя, потому что причину распознают не сразу, а к тому времени уже поздно.
Я помолчал.
— И вот что тут скверно для нашей банды. Такой реципиент, когда умрет, ляжет на стол к патологоанатому. А гемолиз подобного рода виден на вскрытии сразу, почки, селезенка, характерная картина. Первый же вопрос возникнет, откуда появилась кровь. Откуда взяли и кто переливал. Дорожка от трупа реципиента к источнику прямая. Сутки, доктор. От переливания до трупа от силы сутки. А от трупа до того, кто перелил, один вскрытый почечный срез.
В кабинете стало очень тихо. За стеной играла все та же музыка.
— Крайне редкая патология, — сказал Элиот наконец. Голос вышел спокойным, только пронзительнее. — Я о подобной сенсибилизации читал, а встречать не доводилось.
— Оттого она и опасна, — сказал я, поднимаясь. — Скрытая, при жизни не разглядишь. — Я положил на край стола карточку. — Не буду вас задерживать. Если услышите про эту банду, сразу звоните. А главное, доктор, если к вам или к вашим коллегам попадет кровь из непроверенных рук, сразу избавьтесь от нее.
Он проводил меня до дверей, с любезной улыбкой и расшаркался. Но у самого порога, пожимая руку, на долю секунды задержал взгляд не на мне, а поверх плеча.
Так смотрит человек, который в мыслях уже не здесь, а внизу, в подвале, у холодильника, где на полке стоит то, что я только что назвал смертельным.
Я вышел на крыльцо, в туман и застегнул пальто.
Наживка легла куда надо. Кровь Кэтрин Дойл он держал у себя, я знал это по добытой перчатке из бака, по результату анализа, давшему четвертую отрицательную группу.
Теперь он знал, что эта кровь убьет всякого, кому он ее перельет. То есть богатым клиентам.