Перельет он ее клиентам, тем, кто при первой беде утопит его первым. Ждать он не сможет. Он спустится этой же ночью вылить малиновый раствор, прежде чем тот прикончит человека, способного его выдать.
Оставалось спуститься туда раньше него.
Кроули ждал в машине за углом.
— Ну? — спросил он.
— Клюнул, — сказал я. — Сегодня, после закрытия, он пойдет вниз. Наблюдение не снимать. Как погаснет свет и разъедутся сотрудники, надо проникнуть туда, только тихо. Дальше я буду действовать сам.
— А если он будет не один?
— Тогда, детектив, — сказал я, садясь в машину, — вечер перестанет быть томным.
За остаток дня я собрал то, чего мне не хватало, но не для ареста доктора, а для ордера на обыск.
Кровь на перчатке из бака совпала по группе с кровью Кэтрин Дойл, как я и знал. Четвертая, резус отрицательный, реже одной на сотню.
Пустые ампулы из-под гепарина тоже из этого списка. Липовый акт на два списанных аппарата за подписью Элиота, без техэкспертизы и без следов утилизации. Заключение Сеймура про обескровливание и гепарин в тканях.
По отдельности все это косвенные улики. Вместе, на одном столе перед судьей, основание для ордера.
Ордер на обыск клиники «Аркадия» я получил к семи вечера, у дежурного федерального судьи, вместе с санкцией на доступ в ночное время. С ним же право доступа в помещение.
Никаких черных ходов и перелезаний через ограду. Управляющий зданием, поднятый с ужина и напуганный федеральной бумагой, сам отпер нам замки и отдал ключи, после чего его вежливо попросили ехать домой и молчать до утра.
Мы подошли к «Аркадии» вскоре после закрытия, когда последняя машина с холеной пассажиркой отъехала от крыльца, погас свет в приемной и заперли парадный вход. Кроули со своими людьми занял позицию снаружи, незаметно перекрыв выходы.
Я вошел внутрь один. Тактика держалась на простом расчете.
Элиот не знал про ордер и о том, что я уже в здании. Он думал, что клиника пуста и заперта. Чтобы не избавиться от лишних свидетелей, доктор даже отпустил охрану.
До утра сюда никто не сунется, так что у него впереди целая ночь, чтобы обделать свои делишки. Спуститься и вылить смертельную, как я ему внушил, кровь Кэтрин Дойл, прежде чем та убьет клиента и приведет следствие прямо к нему.
Мне оставалось только найти подпольный блок и ждать там, в темноте, пока он придет сам.
Клиника ночью была совсем другой, не сияющей витриной, а гулкой пустой коробкой. Ковры глушили шаг, в темноте фосфоресцировали таблички «выход», пахло парфюмом, эфиром и остывшим воском.
Я спустился вниз с фонарем, прикрытым ладонью, по этажам, ища не то, что выставлено напоказ, а то, что прячут.
Подпольный блок выдал себя не дверью, а воздухом. На нижнем этаже, за прачечной, в стене, обшитой теми же дубовыми панелями, что и коридор, тянуло холодом и слабым химическим духом, тем же, что стоял вокруг тела в Рок-Крик.
Я прошел вдоль стены, простукивая ее, вскоре нашел стык. Панель слегка ходила. За ней обнаружилась обитая, звуконепроницаемая дверь и лестница вниз, в подвал, которого не было ни на одном плане здания.
Внизу оказалась операционная. Настоящая, стерильная и дорогая.
Кафель по стенам, бестеневая лампа над столом, стойки для капельниц. У дальней стены два немецких аппарата на колесных станинах, с маркировкой «Б. Браун».
Те самые, списанные три месяца назад как «поврежденные при транспортировке» и с тех пор не существующие по бумагам. Трубки, стеклянные емкости, стойка с гнездами под флаконы. А в углу, встроенный в стену и замаскированный под шкаф холодильник с тяжелой дверью.
Я осмотрел все быстро, ничего не трогая, отснял на пленку, где мог. Потом выключил фонарь, отошел в дальний угол за аппаратной стойкой, где тень гуще и спрятался в темноте.
Ждать пришлось долго. Наверху скрипела остывающая клиника, где-то капала вода. Я слышал собственное дыхание и тихий гул холодильника у стены.
Заполночь наверху хлопнула дверь. Потом послышались шаги на лестнице, уверенные, тот, кто их производил, хорошо знал дорогу.
Панель сдвинулась. Вспыхнул свет, не бестеневая лампа, а тусклое боковое дежурное освещение.
По лестнице спустился Элиот.