Пятно держалось на коже день или два, видно, что свежее. Осталось оно не на пальцах или ладони, где хирург касается инструмента, а выше, на запястье и предплечье, там, куда йод попадает, когда обрабатывают руки до локтя перед тем, как обработать что-то стерильное. Или когда работают в спешке, забрызгав рукав.
Элиот поставил пепельницу, манжета вернулась на место, скрыв пятно.
— Что-то не так, инспектор? — спросил он любезно. Улыбка не дрогнула, но взгляд на долю секунды стал внимательнее.
— Нет, — сказал я, опуская взгляд к бланку. — Пепельница красивая. Мрамор?
— Оникс, — сказал он. — Подарок благодарной пациентки.
— У вас, я смотрю, все от благодарных пациенток, — заметил я. — И пепельница, и аппараты.
Пауза. Короткая, почти незаметная.
— Аппараты? — переспросил Элиот, все так же любезно.
— Оборудование. — Я улыбнулся, не поднимая головы от бумаги. — Дорогая клиника, роскошная техника. Люблю, знаете, когда у людей все по высшему разряду. — Я поставил галочку в бланке. — Ну, у вас и вправду все в порядке, доктор. Огнетушители на месте, выходы свободны. Все формальности выполнены. Загляну на неделе, оформлю до конца и больше вас не побеспокою.
— Всегда рад, — сказал Элиот, поднимаясь и снова протягивая руку. — Заходите. Двери «Аркадии» для властей всегда открыты.
Рукопожатие вышло таким же сухим и крепким, как в начале. Он проводил меня до дверей сам, любезно, до последнего шага.
Уже на крыльце, застегивая пальто на февральском ветру, я оглянулся на медную табличку и на темные окна третьего этажа.
Он что-то стерилизовал наспех. Совсем недавно. Я готов был поставить месячное жалованье, что делал он это вовсе не для подтяжки чьего-нибудь подбородка.
Остаток дня после «Аркадии» я потратил на то, из чего расследование и состоит на девять десятых, на скучную бумажную работу, о которой не пишут в газетах.
Вернувшись в отдел, я первым делом сел за телефон. Позвонил в столичную полицию к Кроули и попросил заключения по двум прежним жертвам, целиком, не выжимки.
Кроули поворчал, но обещал прислать курьером. Пока я ждал, взялся за то, что мог сделать сам, разложил на столе то немногое, что знал о трех девушках и стал искать паттерны, которые могли их связать.
Первая, январская жертва, продавщица из универмага на Ф-стрит. Вторая секретарша из страховой конторы.
Третья стенографистка с Капитолийского холма. Разные районы, занятия и круг общения.
На первый взгляд ничего общего, кроме возраста, всем от двадцати трех до двадцати шести и того, что все три были молоды, здоровы и хороши собой.
Я позвонил по местам их работы, представляясь то одним, то другим и вытягивал информацию по крохам. Где жили, бывали, чем болели, к каким врачам ходили.
Записывал в столбик. К обеду проступила первая тонкая ниточка. Две жертвы за последние полгода сдавали кровь.
Не в одном месте, одна на выездной станции Красного Креста у своей конторы, другая в донорском пункте при больнице.
Про третью я пока не знал. Я обвел это карандашом и приписал сбоку: «донор?» со знаком вопроса, потому что связь пока висела в воздухе.
Вскоре пришли заключения от Кроули. Я прочитал оба и убедился в том, что сказал Сеймур.
В графе о причине смерти прочерк. Причина не установлена.
Ни один из патологоанатомов не заказал анализ на гепарин, потому что искать его никому не пришло в голову. Обе обескровлены, с парными проколами на шее и списаны в глухую папку с формулировкой, с которой хоронят то, чего не понимают.
Ближе к вечеру я съездил в лабораторию, отдать на анализ гипсовый слепок протектора, снятый в Рок-Крик и заодно забрать его описание. Молодой лаборант, тот же, что помогал мне по флоридскому делу, обмерил рисунок и сверился со справочником шин.
Протектор оказался не легковой. Широкий, грубый, с крупным зацепом, от фургона или тяжелого универсала.
Вовсе не та машина, на какой хирург из Джорджтауна возит себя на работу. Такая нужна, чтобы возить груз. Я записал и это.
К шести вечера у меня на столе лежала картина, еще неполная, но уже достаточно ясная. Не хватало одного вещественного доказательства, того, что кладут на стол прокурору.