Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны: читать начало книги онлайн

В Государственном архиве Российской Федерации, в разделе эмиграции, содержится довольно много списков, где фигурируют сотни, если не тысячи имен тех, кто желал ехать воевать в Крым после призыва Врангеля весной 1920 г. Это были те, кто спасся от большевиков после разгрома Деникина и покинул Россию из Одессы, Новороссийска и проч., разъезжаясь кто куда: в Грецию, в Югославию, в Королевство сербов, хорватов и словен, в Турцию, на Кипр, на Лемнос и т. п. Но теперь они вновь отправлялись в Россию, чтобы продолжить свою борьбу за нее. Это были истинные добровольцы, для них война не окончилась. Они не искали спасения в эмиграции, а стремились обратно при первой же возможности, и ехали с семьями, ехали жены к мужьям – вплоть до рокового октября 1920 г.! Ехали не только воины, офицеры и солдаты, но и врачи, сестры милосердия…

Среди тех, кто из вынужденной эмиграции поспешил вернуться в Россию на пароходе «Константин», отплывшем 14 июня 1920 г. в Севастополь, числится и сестра милосердия Забугина (без инициалов, но другой такой, я думаю, не было)[65]. Откуда она выехала – неизвестно, но точно не из Сербии, Болгарии, не с островов и не из Поти – на тех были отдельные списки. Скорее всего, из Стамбула, который у нас упорно именовали Константинополем.

Прибыв в Крым, Таисия получила новое удостоверение личности, полагавшееся сестрам милосердия по приказу Врангеля № 3035 от 18.04.1920, и оклад жалованья по XIV классу табели «Б» для офицерских и классных чинов. Это были очень маленькие деньги: 8000 р. против 42 000 р. по I классу[66]. Расселяли сестер, как правило, по две в комнате, как и неженатых офицеров.

Хочу подчеркнуть, что бабку никто не заставлял возвращаться на фронт Гражданской войны. Вполне могла податься куда-нибудь в Сербию, а там и в Париж. Но таков был ее свободный выбор. Забегая вперед, отмечу, что она дважды не по своей воле вынуждена была покинуть Россию, эмигрировать, но дважды же своей волей вернулась обратно на страх и риск. Вот такой характер.

Советская власть не давала расслабиться. В 1931 г., после того, как ее муж, мой дед Борис Севастьянов, был арестован и расстрелян в рамках операции «Весна», проводимой Генрихом Ягодой и его подручными, бабку Таю как медработника сослали фельдшерицей в Башкирию (там была вспышка чумы) с малолетним сыном, моим отцом Никитой. Башкирия в 1920-е гг. была, мягко говоря, не самым здоровым местом для жизни. Сразу после окончания Гражданской войны по ней гуляли эпидемия за эпидемией: 33 % коренного населения болело трахомой, 40 % – тифом, 8,3 % – туберкулезом, 5,2 % – сифилисом. В 1921 г. вспыхнула эпидемия холеры: 11,5 тысяч больных; в 1923 г. было выявлено 260 тыс. случаев малярии. И в дальнейшем это был край, где распространялись всякие страшные болезни. Работа Таисии была очень ответственной и напряженной, отнимала все силы и время у молодой матери.

Не миновали заразные болезни и мальчика. В имеющемся в нашем архиве заявлении в ОГПУ от Таисии Севастьяновой указано, что Никитке вскорости был поставлен диагноз «хронической малярии… осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества. За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району)».

Через год Таисии удалось вырваться из этой страшной ссылки и осесть в Подмосковье, в городе Подлипки, и даже поступить во 2-й медицинский институт на учебу. Пока сын жил то в Ленинграде у своих деда с бабкой, то в Москве у ее сестры, Таисия окончила институт в 1938 г. и выбрала себе распределение заведующей больницей в далекое село Ярцево, на Енисее, в Красноярском крае. По принципу «подале от царей – голова целей». Им, членам семьи «врага народа», надлежало залегать «на дно», таиться и шифроваться. Из этих же соображений она через год махнула еще дальше – в самый Туруханск, на 800 километров ниже по Енисею, за полярный круг, поближе в Ледовитому океану.

Однако, как только началась Великая Отечественная война, она сразу подала заявление на фронт и в январе 1943 г. погибла, гвардии капитан медицинской службы, во фронтовом госпитале под Осташковом – от прямого попадания немецкой бомбы.

Такова судьба моей бабки, дворянской девушки, беззаветно служившей своей Родине в любом ее обличье, независимо от общественного строя и рода правления, и бесстрашно встававшей во фронт против ее самых страшных врагов, как она их на тот момент понимала.

Но вернусь к судьбе моего деда, чтобы рассказать о самом выдающемся из его подвигов, попавшем в разнообразные летописи нашей страны. Сам он поведал об этом эпизоде на допросе у следователя Ф. Дегтярева, зафиксированном в деле № 106754, которое я конспектировал весной 1993 г. в приемной КГБ[67]. Итак:

«18.04.20 (старого стиля) под 1 мая канонерская лодка “Страж”, канонерская лодка “Грозный”, ледокол “Гайдамак” и катер “Никола Пашич” вышли в море. Среди моря корабли остановились и был созван совет командиров под председательством начальника штаба флотилии старшего лейтенанта Карпова Бориса Владимировича[68], который был на “Волге” (Люби в этом походе не участвовал, был болен, и его замещал ст. лейтенант Дон Сергей[69]).

Я не совещании этом не присутствовал, но по окончании его меня вызвал к себе Дон и передал распоряжение совета этих капитанов о том, что на рассвете я должен на катере, вооруженном двумя пулеметами и командой около 16 человек, под командой Карпова, ворваться в Мариупольский красный порт и захватить с собою какие возможно суда, а что будет захватить невозможно – затопить.

Эту операцию должны будем провести провокационным путем, а именно: наши канонерки будут обстреливать из артиллерии перелетами мой катер с таким расчетом, чтобы снаряды ложились и наносили поражение Мариупольскому порту и этим самым, с одной стороны, дадим возможность красным полагать, что они обстреливают нас, якобы отступающий советский сторожевой катер, чем самым обезопасить наше поражение со стороны красных, а с другой – нанести сокрушительный удар красной мариупольской флотилии и дать возможность нам успешно выполнить эту оперзадачу.

При входе нас в ворота Мариупольского порта, Карпов приказал открыть пулеметный огонь по порту, где находились два корабля, ледокольный катер “Республиканец” и баржа-паровая “Софья Куппа”[70].

Мне было дано вооружение – топор[71], ручная граната, Черепенников – револьвер “Браунинг”, а остальная команда в основном находилась на катере при двух пулеметах.

Не дожидаясь, пока “Никола Пашич” подойдет к “Республиканцу” вплотную, я и Черепенников выскочили на борт “Республиканца”, где ни одного человека не было, на котором оба 47-мм орудия были заряжены, и в пулементе была заряжена лента, и “Республиканец” был на ходовой готовности. Я обрубил швартовы “Республиканца”, подал конец буксира на “Пашич” и с Черепенниковым тут же перебежали на “Софью Куппа”, где также никого не было.

“Софья Куппа” стояла на якоре, но один я якорь снять не мог, начал рубить якорную цепь, в это время совершенно неожиданно для меня из-за угла здания показался красный отряд в 40 человек с пулеметом. Крикнув об этом Черепенникову, я бросил в наступающий красный отряд гранату, которая не разорвалась, что дало возможность минутного замешательства красному отряду, а мне и Черепенникову удалось соскочить на “Республиканца”, которого “Пашич” успел отвести от стрелки, я стал на руле, а Черепенников, пользуясь случаем зарядки орудий, сделал два выстрела по “Софье Куппа”, которая тут же затонула, а мы под сильным пулеметным обстрелом со стороны красных вышли с захваченным “Республиканцем” из порта в море, благополучно прибыв в Керчь на буксире канонерки “Страж”. Тут в Керчи “Республиканец” был переименован в “Азовца”, а я был назначен его командиром, а Черепенников – моим помощником. За этот подвиг я был произведен в лейтенанты, а Черепенников – в поручики».

А теперь несколько слов о том, как этот подвиг отразился в литературе.

В Морском корпусе одновременно с дедом Борисом, но курсом младше, учился юноша Сергей Адамович Колбасьев. В конце 1920-х гг. он каким-то образом снова сошелся с дедом, ненадолго, стал регулярно встречаться с ним в Москве. Возможно, специально наезжая для этого из Ленинграда. Мой отец отлично помнил, как Колбасьев по старому знакомству не раз приходил к его отцу в комнату на улице Малые Кочки, они сидели допоздна, курили, вспоминали старое, и Колбасьев расспрашивал Бориса о его военных приключениях, о Гражданской войне на Азовском и Черном море (где он и сам какое-то время служил, но – у красных). Расспрашивал и записывал. Эти рассказы нужны были ему для реализации собственных творческих планов.

Дело в том, что Колбасьев был незаурядной личностью, заметной, в том числе, в литературном мире как поэт и писатель-прозаик, маринист (псевдоним Ариэль Брайс). 12 февраля 1930 г. он подписал с издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» договор № 168 об издании книжки «Салажонок», рукопись которой писатель обязывался сдать до 1 мая 1930 г. Содержание будущей книжки в договоре определено довольно расплывчато: «Повесть из морской жизни периода 1920 г. (Гражданская война на Азовском море)»[72]. Книжка повествовала о сироте, малолетнем беспризорнике и бандите Ваське, который прибился к красной Азовской флотилии, сделался юнгой и стал свидетелем того, как «белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала… Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденным от врага… Он остался на флоте и сам стал командиром». Книжка, понятное дело, предназначалась «для дошкольного возраста», она должна была воспитывать красных защитников рабоче-крестьянского государства от всякой «белой сволочи».

Без встреч с моим дедом эта книга была бы другой; приступая к ней, Колбасьев уже исчерпал возможности бесед с бывшим однокашником. В архиве писателя мне удалось обнаружить план повести «Саложонок» на одном листе, с которого, собственно, и началась работа над книгою. В левом верхнем углу начертано: «Боевые эпизоды», после чего столбиком идет девять пунктов, среди которых первым стоит «случай 1 мая» (то есть именно связанный с моим дедом). Другие эпизоды Колбасьев вполне мог описать по собственному опыту, но тут нужен был рассказ очевидца, моего деда, и этим материалом он, приступая к книге, уже располагал. В результате в книге появились красочные детали, которых нет в сухом материале допроса. Цитирую.

Эпизод начинается с того, что красные солдаты и матросы из порта Мариуполя однажды подались все в город на Первомайскую демонстрацию, оставив минимум личного состава на кораблях. А дальше разыгралось непредвиденное…

«Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

– Недолет, – отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь “Данаю” было невозможно, а чувствовать руки незанятыми – мучительно.

На корме “Даная” вспыхнул желтый огонь – выстрел. Он отбивался. От кого? – и Васька далеко, почти на самом горизонте увидел два синих силуэта.

– “Страж” и “Грозный”, – сказал Ситников. – Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик – своим. Это Васька понял сразу.

– А их крыть нечем, – ответил Шарапов.

Снова всплески под кормой “Даная”. Его кормовая семидесятипятимиллиметровая стреляет беглым огнем, но это бесцельно, – она слаба. Дойдет “Данай” до ворот или не дойдет? И что дальше будет: ведь в гавани тоже могут разбить <..>

Перестрелка прекратилась. “Данай” влетел в ворота, а “Страж” и “Грозный” тем же курсом прошли мимо порта. Теперь они были видны отчетливо: двухмачтовые с толстой трубой и надстройкой на середине корпуса.

[65] ГАРФ. Ф. Р-5982. Оп. 1. Д. 101. Л. 96 (Список офицеров и чинов военно-сухопутного и морского ведомств, отбывших в Крым).

[66] Приказ № 3106 от 02.05.1920 (РГВА. Ф. 40213. Оп. 1. Д. 2200. Л. 183–184). До того, при Деникине, было еще меньше: 700 р. против 15 000 р.

[67] Полностью конспект опубликован в моей книге «История рода Севастьяновых».

[68] Сноску о Карпове см. выше. Он опубликовал воспоминание об этом дерзком рейде.

[69] Ошибка в имени. Дон Всеволод Павлович (1887–1954, Париж). Морской корпус 1908, офицером с 1909. В ВСЮР с 28.03.20 старший лейтенант, с 19.04.20 командир канонерской лодки «Страж».

[70] Тральщик типа «Куппа» (паровые шхуны, построенные в Триесте). Всего было создано 3 единицы: «Фанни Куппа» (1895), «София Куппа» (1890) и «Елена Куппа». В книге Колбасьева «Салажонок», видимо, фигурирует под именем «Советская Россия».

[71] По семейной легенде, этим топором на одном из названных кораблей дедом был зарублен краснофлотовец. Протокол допроса не содержит таких сведений, но они всплывают в показаниях подельников со слов деда. Судя по тексту показаний, в сравнении с текстом Колбасьева, зарублен мог быть подвернувшийся под руку одинокий боцман на «Софье Куппе», о чем, однако, на допросе Б.А. предпочел умолчать. (Колбасьев превратил боцмана в героическую фигуру.) А по версии Колниболоцкого, это был некий «комиссар».

[72] ЦГАЛИ СПб. Ф. 399. Оп. 1. Д. 23. Л. 8.