Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны: читать начало книги онлайн

27 января Бубнов дал дополнительные показания:

«Я входил в группу лиц, контрреволюционно настроенных, занимающихся распространением всевозможных провокационных антисоветских слухов в разных кругах советской общественности.

Входящие в эту группу лица настроены крайне контрреволюционно, часто собираясь под видом совершенно невинных вечеринок на своих квартирах, где в разговорах критиковали советские мероприятия, выражали крайнее возмущение политикой советской власти, в частности выражали недовольство по вопросам лишения избирательных прав бывших людей, перестройства сельского хозяйства и ликвидации, в связи с этим, кулачества как класса, не верили в возможность выполнения пятилетнего плана народного хозяйства, распространяли слухи об арестах и репрессиях со стороны ОГПУ…

Эта контрреволюционная группа возглавляется бывшим морским офицером, служившим в рядах белой армии, отъявленным монархистом Севастьяновым Борисом Александровичем, который кроме этих контрреволюционных стихотворений он имеет очень много их спрятанных. Кроме того Севастьянов отъявленный антисемит…

Когда мы собирались, Севастьянов нас, молодежь, в т. ч. и Струковых, называл своей гвардией и смеялся над комсомольцами. Он уговаривал комсомольца Сигина Л. С. …выйти из комсомола, ибо организация комсомольская из себя представляет болото, объединяющее молодежь, ни к чему не способную, просто бузотеров-болтунов, из-за этого Сигин даже порвал с Севастьяновым связь…

Припоминаю, что еще до 1927 г. как-то в разговоре со мной Севастьянов выразил желание принять участие в террористических актах против представителей советской власти – Сталина и всех вообще членов правительства. В этот момент нас, молодежь, выходцев из бывших людей, он называл доблестной нашей гвардией…

Севастьянов своими действиями, рассказами о прошлом захватывал в целом нас, молодежь, ибо я сейчас еще припоминаю, как я невольно к нему располагал. Было приятно говорить с Севастьяновым на любую тему, т. к. он, кроме рассказов о своих боевых подвигах у белых, о том, как рубил красных матросов, и еще много рассказывал об иностранной жизни, ибо он хорошо образован, владеет несколькими языками» (листы дела 112–113).

С этого допроса началась вся последовательная раскрутка дела, обернувшаяся непоправимыми последствиями для одиннадцати человек, включая невольного доносчика. Такой оказалась плачевная трансформация бывшего юного белогвардейца, силою обстоятельств ставшего свидетелем смертоносного кошмара в залитом кровью Крыму, а затем оказавшегося под советской властью, вынужденного перекраситься, переродиться, сменить «шкуру», надеть маску, которая незаметно приросла к лицу.

Конечно, страшная, наполненная труднейшими жизненными перипетиями собственная судьба в данном случае его не оправдывает. Возможно, он надеялся легко отделаться, жалея свою молодую жизнь, с таким трудом сохраненную. Но ничего себе не выторговал, сдавая друзей, – получил в итоге собственной излишней откровенности 10 лет исправительно-трудовых лагерей, которые отбывал на строительстве Беломоро-Балтийского канала в Медвежьегорском районе Карельской АССР. Дальнейшая судьба его была ужасна, поскольку Бубнов, так и не выйдя, по-видимому, на свободу из лагеря, был вновь судим 20 ноября 1937 г. тройкой при НКВД КАССР, обвинен по статье 58—4–8—11 и расстрелян 9 декабря того же года (реабилитирован 23 мая 1974 г. ВС КАССР). Место захоронения – ст. Медвежья Гора (Сандармох)[29].

Эта трагическая судьба не может, разумеется, служить поводом для какого-либо обобщения: вот, мол, чем кончили те, кто так хорошо начинал в роковую для Родины годину. Она лишь напоминает о том, в какие жуткие тиски могли попасть те юноши и девушки, которые, искренне начав свою самостоятельную жизнь с честного выбора по уму и сердцу, оказались затем в лагере побежденных и были раздавлены не знавшими пощады победителями.

Однако есть в этой частной истории, конечно, и более масштабный аспект, выходящий за рамки единичной жизни. Ведь в те переломные годы, с 1917 по 1920-й, когда в России совершалась революция и разверзалась бездна Гражданской войны, так и не закрывшаяся по сю пору, поистине решалось все будущее нашей страны. В этом решении непременно должна была участвовать и участвовала русская молодежь, поскольку это самое будущее страны – это и была ее грядущая жизнь, пространство сбывшихся и несбывшихся надежд и ожиданий. Разным политическим фракциям молодежи будущее виделось по-разному. Но одна из этих фракций оказалась после 1920 г. в целом выключена из процесса строительства новой России и уже не могла влиять на него.

Нет правил без исключений. Не всегда, конечно, судьбы бывших юных белогвардейцев складывались в Советской России так трагично, как у А. Г. Бубнова. И не все те юноши и девушки лишились возможности участвовать в судьбах своей Родины. Чтобы уравновесить наши представления о той ситуации, приведу пару примеров противоположного исхода.

Во-первых, вспомним великого ученого Анатолия Петровича Александрова, одного из главных создателей отечественного ядерного щита, трижды Героя Социалистического Труда, президента Академии наук СССР (в 1975–1986 гг.), четырежды лауреата Сталинских премий, лауреата Ленинской (1959) и Государственной (1984) премий и т. д. Хотя официальная биография академика хорошо известна, но мало кто знает и помнит о том, что в феврале 1919 г., будучи 16-летним юношей, юнкером, Александров по велению сердца бежал под знамена Деникина, вступил в ряды белогвардейцев, служил у белых пулеметчиком и геройски сражался, заработав три Георгиевских креста. Однако в 1920 г. он не захотел расстаться с Родиной и с риском для жизни решил остаться в Крыму, в эвакуацию не пошел. Это могло ему дорого обойтись, ибо юноша был схвачен красными, над ним висела угроза расстрела. Каким-то чудом Александров сумел не только сбежать из плена, но и выбраться из ловушки, несмотря на то, что Ф. Дзержинский – один из главных организаторов массового красного террора в Крыму – дал такое указание 16 ноября 1920 г. в секретной шифрованной телеграмме: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец… Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения».

Судьба хранила будущее светило русской науки – в 1930 г. он окончил физфак Киевского университета и в дальнейшем стал одним из лидеров мировой физики. По-видимому, годы большого научного и личного успеха ученого, убедительные победы Советского Союза в войне и на трудовом фронте сказались на убеждениях академика, а может быть, сыграли роль и карьерные соображения, но в 1961 г., спустя 40 лет после спасительного бегства из взятого красными Крыма, Александров вступил в ряды КПСС и даже стал со временем членом ЦК КПСС (1966–1989).

Во-вторых, я хотел бы вспомнить известного советского писателя, поэта, драматурга и сценариста Евгения Львовича Шварца (1896 г.р.). Его фильмы, пьесы пользовались в СССР большим успехом, особенно в годы «оттепели» были популярны «Дракон» – впоследствии Марк Захаров снял по этой пьесе фильм «Убить Дракона» – и «Тень». Демократически настроенная интеллигенция связывала их пафос с протестом против фашизма, сталинизма и вообще любой диктатуры (в 1977 г. я писал диплом на филфаке МГУ по этим пьесам). Писатель был вполне благополучен и при Сталине, и при последующих правителях, и никто, насколько известно, не попрекал его участием в Добровольческой армии (правда, «Тень» в 1940 и «Дракон» в 1944 гг. были запрещены сразу после премьер, но никакие гонения за этим не последовали). А ведь не просто участником был Евгений Шварц: он вступил в белогвардейцы в самом начале Гражданской войны и даже был «первопоходником» – совершил легендарный Ледяной поход вместе с генералом Корниловым и в дальнейшем был на этом основании окружен особым почетом в рядах Белой армии[30]. Что не помешало ему при советской власти стать успешным литератором.

Наконец, в-третьих, я хотел бы вспомнить замечательного писателя, переводчика, журналиста и детского поэта Самуила Яковлевича Маршака. В годы Гражданской войны Маршак был уже не первой молодости – он родился в 1887 г. и в 1920 г. ему было 33 года – но, все-таки, даже формально еще может считаться молодым. Так вот, не мешает вспомнить, что этот прекрасный поэт, на стихах и сказках которого выросло уже много поколений детей в нашей стране, в те страшные годы сделал свой нравственный и политический выбор, примкнув к Белой армии и поставив свой талант на службу Белой идее[31]. Как пишет его биограф И. Куценко, «С. Я. Маршак заявил о своем прибытии в Екатеринодар в середине октября 1918 г. В местной газете “Родная Земля”, которую издавала группа членов разогнанного Учредительного собрания России, он поместил свои первые, написанные на юге, четыре стихотворения». Сообразно своим дарованиям и убеждениям, он в 1919 г. постоянно работал в деникинской газете «Утро Юга», выходившей в Ростове-на-Дону и Екатеринодаре; в те годы Маршаком были написаны в немалом количестве стихи «резкого антисоветского звучания». Например, такие:

Когда в августе 1920 г. Екатеринодар (ныне Краснодар) окончательно попал под власть большевиков, Маршак удержался в городе в качестве преподавателя английского языка факультета общественных наук только что открытого Кубанского университета. Так начался его успешный путь советского интеллигента. На этом пути он не был ни ущемлен, ни репрессирован, никто не попрекал его белогвардейским прошлым и стихами, подобными вышеприведенному. Как и Шварц, он умер в своей постели – знаменитым и вполне благополучным, пользуясь любовью и поклонением миллионов читателей. Нельзя исключить, что в годы торжества юдократии (1920–1936) национальное происхождение служило для них своего рода охранной грамотой. Но я думаю, что Маршак, как и Шварц, всю жизнь чувствовал себя небезопасно, как бы «на крючке» у своего белогвардейского прошлого, никогда не забывал о нем и о той незримой печати, что горела у таких, как они, на самом сердце.

Этих трех красноречивых примеров достаточно для понимания: несмотря на то, что в целом Россия понесла очень большие нравственные, духовные, интеллектуальные и т. д. потери от гибели и ухода в эмиграцию антикоммунистической молодежи, некоторым из тех, что оказались в стане побежденных, удалось впоследствии включиться в созидательный процесс на благо Родины и народа. Пройдя весьма суровую закалку, они выжили, выстояли и даже творчески состоялись при советской власти, за что им честь и хвала. Но тех, кто пал на полях Гражданской войны под белыми знаменами, тех, кто бежал из России, спасая свою жизнь и свободу, тех, кто был впоследствии третирован вместе со всеми «бывшими людьми», загнан в социально-политическое гетто или репрессирован карательной машиной большевиков, – всех их не вернешь и задним числом не поставишь в ряды строителей России XX века. Их энтузиазм, их силы и дарования в лучшем случае достались другим народам и странам, в худшем – просто расточились, остались без применения, ушли в песок…

Эта потеря велика и, увы, невозвратна.

Выше я вкратце рассказал историю учреждения ордена Святителя Николая Чудотворца. Одним из кавалеров этой редкой награды (всего около 330 награжденных) был, судя по его собственным показаниям на допросах в феврале – марте 1931 г., мой дед Севастьянов Борис Александрович. О своем награждении он узнал уже во время эвакуации в ноябре 1920 г., документального подтверждения этого факта мне обнаружить не удалось. Однако, во-первых, такое награждение – это не то, чем можно было бы попусту хвастать, попав в руки безжалостного врага, готового притянуть каждое лыко в строку. Понятно, что такое обстоятельство могло только усугубить положение подследственного, отяготить его обвинение. Во-вторых, награждение состоялось в спешке и сумятице последних дней перед отплытием из Крыма в Константинополь, а возможно, уже прямо в море, когда врангелевской канцелярии приходилось заниматься куда более экстренными делами и порядок ведения бумаг был нарушен. А в-третьих, документально установленные мною факты, особенно в сравнении с имеющимися в наличии наградными листами, свидетельствуют самым красноречивым образом о моем деде как о человеке, чьи воинские достижения и подвиги позволяют утверждать: да, достоин. Об этом я и хотел бы поведать для примера, выразительного и символичного[32].

Мой дед Борис Севастьянов, сын полковника морской артиллерии А. Т. Севастьянова, доучивался в Морском кадетском корпусе и должен был весной 1918 г. быть произведен в гардемарины. Но в результате Октябрьской революции все пошло совсем не так, как ожидалось. И даже раньше, с Февраля 1917 г.

Еще будучи кадетом, Борис враждебно встретил Февральскую революцию и примкнул к лидирующей правомонархической группировке, сложившейся в Корпусе в первые же дни революции, во главе с руководящим начальствующим составом и тремя десятками активистов. От слов быстро перешли к делу, создав контрреволюционную монархическую организацию, связавшись с лидером русских националистов и правых консерваторов В. М. Пуришкевичем. Целью было создание сети нелегальных монархических организаций среди кадетов и юнкеров, чтобы затем приобрести оружие и готовить свержение новой власти и восстановление монархии. Но после того, как закончилось продовольствие и был арестован начальник Морского училища контр-адмирал В. А. Карцов[33], кадеты вынуждены были сложить оружие, так ничего и не свершив.

Тем не менее, положенную практику в мае, июле и августе 1917 г. Борис прошел на эсминце «Внимательный» в Гельсингфорсе, где не раз, надо полагать, встречался со старшим братом Георгием, мичманом с эсминца «Механик Зверев», известным тем, что выгнал со своего судна делегацию Центробалта, возглавлявшуюся Федором Раскольниковым[34]. Был ли Борис свидетелем «бунта» Георгия против Центробалта – точно знать нельзя. Но настроение старшего брата, его резко отрицательное отношение к революции, информация о провокациях и кровавых большевистских расправах над офицерами в Гельсингфорсе, о столкновении Георгия с Раскольниковым и Дыбенко – все это, без сомнения, стало Борису хорошо известно. Его отношение к «красным» должно было сформироваться вполне однозначно уже тогда.

В протоколе допроса деда есть такие слова об этой гельсингфорсской практике: «Припоминаю, что во время моего отсутствия из военного училища в 1917 г. в мае месяце я, вращаясь среди революционно настроенных военных, солдат и матросов, помимо всякого желания одел красную ленточку, а когда вернулся снова в военное училище – изорвал ее на куски, чем самым доказал своим единомышленникам по монархической организации, что остаюсь преданным монарху, после чего мои товарищи перестали меня бойкотировать» (листы дела 32–33). Какая прелесть! Он, кажется, до конца дней стыдился своего поведения и даже на допросе в ОГПУ оправдывался за эту ленточку, храня верность былым убеждениям, хотя не ко времени и не к месту …

Октябрьская революция только многократно усугубила проблемы юного кадета. Перспектива служить большевикам не манила, мягко говоря.

В феврале или марте 1918 г. Борис, во власти мрачных чувств, писал своей старшей сестре Александре: «Теперь такое время настало, что, заглядывая в будущее, не только даже серых будничных дней не видишь (я уже о светлых и не говорю) но и не видишь, кроме тьмы, ничего… Подумываю я взять из корпуса свои бумаги, хотя до окончания остался месяц с небольшим, но окончание даст лишь звание “гражданина офицера”, т. е. наложит на меня известные обязательства, а я хочу быть вольным, как птица, ибо недаром говорится, что «каждый есть скульптор личной своей жизни». В письме есть горькие строки о «всей той гадости, которая царит теперь всюду». Рухнула ясная, отлаженная, полная смысла жизнь…

Большевики, однако, обогнали Бориса в его намерениях, попросту разогнав кадетские корпуса и юнкерские училища, справедливо видя в них рассадник контрреволюции. В отличие от старшего брата, на которого хотелось равняться, Борис не был торжественно выпущен из привилегированного Морского корпуса корабельным гардемарином и не получил назначения, к которому так готовился. В марте 1918 г. Борису таки пришлось просто забрать свои документы, но… из уже закрытого большевиками Морского корпуса. Рассыпалась и кадетско-юнкерская монархическая организация.

Картина мира и перспектива жизни, дотоле ясные и понятные, стремительно менялись. Начиная с декабря 1917 г., когда он был еще в Петербурге, в Корпусе, ему уже стали делать предложения нелегально отправиться на Дон[35] или же принять участие в террористической организации против членов советского правительства, которая возглавлялась Савинковым. Борис тогда отказался, не дозрел еще.

Осенью 1918 г. Борис ненадолго оказался в г. Новгороде во вновь организуемой речной красной флотилии. По сведениям ЦГА ВМФ: «Севастьянов Б. А. 14 октября 1918 г. направлен Штабом Балтийского флота в распоряжение начальника Волхово-Ильменской военной флотилии и с 19 октября по декабрь 1918 г. значится в списках личного состава 1-го отряда этой флотилии чином для поручений при начальнике отряда. 30 декабря отчислен от службы и из списков флотилии ввиду расформирования ее 1-го отряда и направлен в распоряжение Штаба Балтийского флота»[36].

Прибыв в Петроград на Новый 1919 г., Борис оказался в атмосфере хаоса и распада, бессмысленного и беспощадного русского бунта. В котором легко было потерять себя, встать на сомнительный путь.

[29] Источник: Книга памяти Республики Карелия, https://www.geni.com/people/%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80-%D0%91%D1%83%D0%B1%D0%BD%D0%BE%D0%B2/6000000052583848940. Столь ранняя – в 1974 г. – реабилитация А. Г. Бубнова выглядит очень странно (его подельник, мой дед Севастьянов Б. А. был реабилитирован только в 1989 г.). С чем это связано – пока не знаю.

[30] Е. Л. Шварц, сын крещеного еврея, врача, и русской женщины, исповедовал православие и идентифицировал себя как русского.

[31] Всего с этой службой связано не менее 120 стихотворений, написанных в Екатеринодаре. Интересная статья об особенностях творчества Маршака в период Гражданской войны; http://s-marshak.ru/articles/kutzenko/kutzenko03.htm

[32] Подробно биография деда изложена мною в книге «История рода Севастьяновых» (М., 2021), здесь приводятся обширные выписки из нее.

[33] Имеется в виду Карцов Виктор Андреевич, директор Морского корпуса. Убит большевиками в начале марта 1917 г. (по другим данным, тяжело ранен при попытке покончить жизнь самоубийством).

[34] Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 г. 2-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1990. С. 116–118.

[35] Первая белогвардейская вооруженная группа на Дону, т. н. «Алексеевская организация», возникла уже в ноябре 1917 г. в Новочеркасске. А в конце декабря того же года она превратилась в корниловскую Добровольческую армию, то есть в исторически первую Белую армию.

[36] Письмо директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 362 от 03.06.91 г. Л. 1.