Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны: читать начало книги онлайн

В связи со смертью адмирала судебное преследование Куприна не остановилось, но наказание писатель, по сути, науськавший убийц на адмирала, получил смехотворное: десять суток домашнего ареста, и то уже только в 1909 г.[91] Легко отделался.

В 1905 г. купринская газетная корреспонденция произвела в публике настолько широкое и сильное, возмущающее умы впечатление, что фрондирующее издательство «Шиповник» решило, что она должна быть перепечатана в «Историко-революционном альманахе». Но книга вышла в ноябре 1907 г., когда революция уже исчерпала себя, и снова осмелевшая цензура эту книгу арестовала.

Куприн, однако, не успокоился. Он и впрямь не мог позабыть событие, которому стал свидетелем в Севастополе. Поэтому писатель не остановился на данной корреспонденции, ему показалось мало, он рвался высказаться до конца. Ему хотелось извлечь из описанного эпизода первой «русской» революции нечто большее, назидательное и поучительное, подвести нравственный итог. На этот раз он решил прибегнуть к литературной форме рассказа, более близкой ему как писателю, – и написал свою «Гусеницу».

Вполне понятно, что пока действовала царская цензура, такой рассказ не мог быть напечатан. Но вот в результате Февральской революции 1917 г. все цензурные препоны пали: 16 мая в «Вестнике Временного правительства» было обнародовано законодательное распоряжение: «Печать и торговля произведениями печати свободны. Применительно к ним административных взысканий не допускается». Хотя при этом с июля того же года военный министр получил право закрывать издания, призывающие к военному бунту и неповиновению на фронте. Возможно, Куприну показалось, что тема рассказа может быть трактована именно так, и он удержал свое перо. Но тут вскоре разразилась Октябрьская революция. Большевики немедленно закрыли свыше 400 «буржуазных» газет, якобы клеветавших на советскую власть. Однако при этом любая критика в адрес бывшей царской власти, наоборот, приветствовалась по-прежнему. И Куприн поспешил воспользоваться ситуацией и опубликовал историю, глубоко, как видно, запавшую ему в душу тринадцать лет тому назад и крепко запомнившуюся, породившую важные размышления. Рассказ «Гусеница» вышел в марте 1918 г.

К этому времени разгон Учредительного собрания 6 (19) января и его роспуск 18 (31) января уже состоялись, власть захватила коалиция большевиков и левых эсеров, сложились основные предпосылки Гражданской войны и советской власти. В данных условиях рассказ Куприна «Гусеница» послужил громким отзвуком былой революционной борьбы и оправданием всех «русских» революций, начиная с 1905 г.

Куприн – писатель исключительной честности, страстный, откровенный, смелый, негнущийся. В той старой, дореволюционной России, где процвел его талант и сам он стал успешен и знаменит, он не раз выступал с позиций, близких к революционным. И честно потом признавался в этом в эмиграции:

«Я шел часто поперек старому царственному режиму, хотя с брезгливостью сторонился всяких партий. Моим душевным инстинктом всегда было стремление идти против большинства и силы, которые оба мне всегда представлялись неправыми. Судьба дала мне возможность видеть очень многое в течение моей пестрой жизни: артистов, рыбаков, плотников, мужиков, ямщиков, босяков, монахов и так далее без конца. Но моими общениями всегда руководила любовь к каждому отдельному человеку и еще большая любовь к моей чудесной родине. Я ссорился с русским правительством только потому, что в корне своем оно было здорово и мощно. И я отвечал за свои дерзкие слова, по крайней мере, своею личной свободой, если не собственной жизнью». Свое тогдашнее поведение Куприн расценивал как «в сущности, невинное будирование», которое немедленно прекратилось, когда началась война с Германией[92].

Случилось так, однако, что Куприн, немало-таки пофрондировавший против царизма до Февраля 1917 г., не принял Октябрь и в Гражданской войне весьма скоро встал на сторону белых, побывав перед тем у большевиков под арестом и на допросах. После ликвидации комиссара по делам печати В. Володарского он даже был взят чекистами в заложники. По свидетельству редактора гельсингфорсской газеты «Новая русская жизнь» Ю. А. Григоркова, опубликованному в 1920 г. со слов самого Куприна, писатель на допросе дал понять следователю о своем неуважении к советской власти и едва не был расстрелян.

Былая репутация видного писателя и общественного деятеля, не раз выступавшего против царского режима с решительной критикой, отнюдь не спасала его от эксцессов «диктатуры пролетариата». Да он и не прикрывался ею, не лицемерил с новой властью. Пришло время – и Куприну, как и многим его современникам и соплеменникам, стало необходимо пересмотреть и переоценить недавнее прошлое.

В статье 1919 г., посвященной В. И. Ленину, он напишет: «В страшные времена Иоанна Грозного русскому народу легче жилось и дышалось, нежели в Советской России в неистовые времена Владимира Ленина»[93]. В мае 1921 г. он признавался в частном письме: «Считая моими последовательными этапами Гатчину, Ямбург, Нарву, Ревель, я твердо убедился, что чем глубже тыл, тем жить в нем оскорбительнее, тяжелее, гаже, непереносимее»[94]. Это сказано о том времени, когда Германская война плавно сменилась Гражданской. Для Куприна они слились в одно: в битву за Россию, за Родину. В этой битве он не остался в стороне и выбрал свой фронт без колебаний.

В октябре 1919 г., когда белые вошли в Гатчину, где он проживал, Куприн нашел себе место в Северо-Западной армии генерала Юденича как офицер запаса, поручик, и официальный редактор армейской газеты «Приневский край». И вскоре, уже в ноябре 1919 г., он вместе с армией откатился до Ревеля, повсюду возя за собой допотопный печатный станок, колеса которого надо было вертеть вручную. А затем вновь оказался в Финляндии, в Гельсингфорсе. В финской столице состоялось его второе рождение уже как крупнейшего публициста яркой антисоветской направленности, какого только знала история нашей эмиграции. Только за первые шесть месяцев им было написано свыше семидесяти статей и рассказов на злобу дня, и там же в 1920 г. вышел первый сборник его эмигрантских рассказов.

В июне этого года Куприн покинул Финляндию и, заехав на пару дней в Англию, осел с семьей в Париже, где немедленно продолжил пером свою войну с большевиками – одной из первых парижских публикаций стала статья-разоблачение «Русские коммунисты». Свое политическое кредо писатель коротко, но ясно (и не в первый раз) выразит в 1926 г. в «Русской газете»: «печатная борьба с большевизмом, борьба прямая и открытая, без заигрывания, уверток и задних лазеек на всякий грядущий случай» («Три года»). Куприн до конца 1920-х гг., пока силы не стали ему изменять, несомненно, относился к числу наиболее непримиримых, принципиальных врагов советской власти. Увидев, что именно пришло на смену старому, царскому режиму, он ужаснулся и содрогнулся от отвращения. И снова, как когда-то, пошел «против большинства и силы».

При этом, в отличие, скажем, от Зинаиды Гиппиус, собравшей свой «Союз непримиримых», он никогда не выказывал преданности идеалам Февраля, не выражал ностальгии по дооктябрьскому революционному прошлому России, а напротив, открыто заявлял о себе как о стороннике монархии и апологете свергнутой царской династии Романовых[95]. Поддерживал партию великого князя Николая Николаевича среди эмигрантов. Одновременно вел регулярную принципиальную полемику с газетами, выпускавшимися бывшими инициаторами и лидерами Февраля, руководителями Временного правительства А. Ф. Керенским и П. Н. Милюковым.

Вот какой метаморфозис довелось пережить этому внутренне очень честному человеку и писателю. Многие свои прежние взгляды пришлось ему радикально пересмотреть под воздействием впечатлений, щедро предоставляемых большевиками и вообще революционерами после падения трона.

Ниже приведено несколько письменных оценок, данных в публикациях Куприна насчет «Совдепии» (словечко придумано и пущено в ход им самим):

– «А за фасадом – вонючая ночлежка, где играют на человеческую жизнь – мечеными картами – убийцы, воры и сутенеры, а под нарами, в струпьях и вшах, больная, истерзанная Россия мечется в горячечном кошмаре» («Их строительство», 1920)[96].

– «Тридцать миллионов (не считая войны с Германией) русских жизней, погибших во имя утопической теории на войне, под расстрелами и пытками, от голода, мороза и повальных эпидемий. Разрушенные, загаженные города. Оподление, мрак, отчаяние… Вся страна обращена в дикое, гиблое место, и нужны многие десятки лет, чтобы возобновить в ней хотя бы подобие даже прежней культуры» («Маски», 1920)[97].

– «Вот уже почти восемь лет, как большевики объявили себя правительством России, и в течение этих восьми лет они явили пропасть доказательств, что они – самые ядовитые враги России, злейшие, чем некогда половцы и татары» («Славный урок», 1926)[98].

К Куприну как газетчику, публицисту, фельетонисту со всех сторон стекались разные сведения и о революции, и о Гражданской войне, и о советской власти. В том числе о событиях в двух точках на земном шаре, с которыми его крепко связала судьба: в Крыму (в частности, в Севастополе) и в Гельсингфорсе. Куприн всегда любил море, любил и уважал людей, с морем связанных – рыбаков, матросов. Думается, что то сочувствие, с которым он писал о событиях вокруг восстания на «Очакове», было связано и с этим его особым отношением к морякам.

Революции 1917 г. показали, однако, эту социальную группу с новой, ранее неведомой Куприну стороны. Матросы были весьма особой категорией, заметно выделявшейся среди революционных масс. Их выразительный образ навсегда запечатлен на многих страницах художественной и мемуарной литературы, в картинах и скульптурах. Например, на известном полотне-автопортрете «Братишка» Федора Богородского или в стихотворении «Сейчас» Зинаиды Гиппиус, написанном 9 ноября 1917 г.:

Но все художественные образы бледнеют перед реальными картинами, которые донесла до нас история, бесстрастно фиксирующая революционные подвиги русских матросов, особенно Черноморского и Балтийского флотов.

Все пошло с Гельсингфорса в самом начале Февральской революции. Для иллюстрации того, что там творилось, я приведу несколько отрывков из знаменитой книги Гаральда Карловича Графа «На «Новике», вышедшей в свет в 1922 г. в Мюнхене и запрещенной в Советской России вплоть до 1991 г. Это объективное свидетельство очевидца, участника событий.

«К концу февраля внутреннее политическое положение России стало сильно обостряться. Из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте, об отречении государя и об образовании Временного правительства…

Около 2 часов ночи на 4 марта, в полном порядке и не использовав ни одного патрона, вернулась с берега команда, ходившая на митинг. Сейчас же был убран часовой, соединен телефон и все легли спать.

Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров.

После всех этих событий, наконец, попробовали лечь спать и мы, офицеры, но с тяжелым, неприятным чувством, что произошла какая-то ужасная, непоправимая катастрофа.

Все в слезах, в чем только попало, несчастные женщины бегут туда, в госпиталь, в мертвецкую… Все-таки где-то там, в тайниках души, у них теплится маленькая надежда, что, быть может, это – не он, это – ошибка…

Вот, они – в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все – знакомые лица… Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…

Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови. Проклятая ночь! Проклятое утро!..

В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А. И. Непенин…

[91] Куприн А. И. Собрание сочинений. В 6 т. Т. 5. М.: ГИХЛ, 1955. С. 814.

[92] Куприн Александр. Хроника событий глазами белого офицера, писателя, журналиста. 1919–1934. М.: Собрание, 2006. С. 478–479.

[93] Куприн Александр. Хроника событий глазами белого офицера, писателя, журналиста… С. 113.

[94] Фигурнова Ольга. Четвертая жизнь Куприна. Предисловие к кн.: Куприн Александр. Хроника событий глазами белого офицера, писателя, журналиста… – Сс. 13–14.

[95] В статье «Три года» (1926) читаем выразительное признание: «И тем еще привязала меня к себе “Русская газета”, что предоставила мне полную свободу высказывать свои мысли. Лично мне это удовольствие принесло мало пользы. Говоря о монархизме в разрезе идеологии, заступаясь за скорбные исторические тени, подвергаемые оклеветанию, я приобрел кличку монархиста, и уличные мальчишки левого журнализма тыкали в меня, на моем чистом пути, пальцами и кричали: вот идет монархист, вот идет черносотенец, вот идет мракобес».

[96] Куприн Александр. Хроника событий глазами белого офицера, писателя, журналиста… С. 196.

[97] Там же. С. 207.

[98] Там же. С. 517.