— Придержите язык, — глухо сказали от окна.
Там стоял другой мужчина. Тоже, видимо, родственник. Спорить с ним мой собеседник не стал.
Из тени показался человек лет тридцати пяти, крепкий, лицо мрачное, руки за спиной. Он глядел на дверь спальни, и на скулах у него ходили желваки. На меня он оглянулся один раз, коротко, и в этом взгляде я прочёл не любопытство.
Он меня взвешивал.
Нянька выскочила ко мне со свечой, и по лицу её я понял всё раньше слов. В коридоре, у самой спальни, она принялась шептать:
— Барин, не смела я их не пустить, родня же, воля ихняя… Барин, милый, совсем ей плохо стало. Что же делать?
Приступ шёл тяжкий, намного тяжелее, чем я себе рассчитывал. Она горела.
— Лёд весь, какой есть в леднике. Колотый, в холстину, — бросил я няньке через плечо. — И воды кипячёной, остудить. Живо.
Сорок один градус, если не больше. Я чувствовал жар ладонью через рубашку, не касаясь. Дрожь уже отошла, шёл сухой злой огонь, дыхание частило, и пульс под моими пальцами сильно менялся, становился быстрым и мелким.
Я делал что положено. Обтирание, лёд из погреба к голове, питьё с ложки. Нянька держала свечу, в дверях спальни стояли оба родственника, и старший всё говорил, мягко, не умолкая, что на всё воля Божья и что бедняжка очень устала.
— Не пора ли, сударь, за священником послать? — осведомился он в какую-то минуту, сладко и скорбно.
— За льдом пошлите, — ответил я, не оборачиваясь. — Священник подождёт.
Кто-то из наблюдавших за нами родственников хмыкнул. Причём одобрительно.
А потом пациентка моя замолчала. Выдала последнее слово в бреду и затихла. Тут же обмякла, и рука её, которую я держал, сделалась чужой. Я попытался нащупать пульс на шее, но…
Пульса не было. Грудь не поднималась.
Неужто сердце остановилось?
А вот теперь пошёл обратный отсчёт. Я принялся мыслить и действовать на чистых инстинктах медика.
Сердце может сорваться на высоте такого жара, это правда, я знал это из опыта. Может.
Но почему-то мне кажется, что случилось это отнюдь не из-за малярии. Есть другая причина. И причина эта как-то связана с появлением тех самых родственников…
Проклятье!
У меня оставалось четыре минуты, и я один в этом веке знал, что с ними делать. Качать сердце. Руками, через грудь, тридцать нажатий, два вдоха, и не останавливаться. Простая наука моего столетия, которой здесь не знает никто, которую здесь не поймёт никто.
Правда, вдохи лучше не делать вовсе. В моём же веке было доказано, что в первые минуты после остановки сердца в крови ещё достаточно кислорода, и важнее всего именно качать. И это мне в плюс, поскольку, проводя искусственное дыхание, я всё же рискую и сам заразиться от неё сифилисом.
Но есть и более серьёзная проблема.
Для всякого, кто стоит сейчас в этих дверях, сердечно-лёгочная реанимация будет выглядеть, как что-то оскорбительное. Чужой в доме мужчина, наёмный лекарь, рвёт одеяло, кладёт руки на грудь беспомощной даме и давит, налегая всем весом, раз за разом. При родне. При свидетелях. За такое в этом веке не жалуются. За такое стреляются, судятся и стирают человека в порошок.
А если я этого не сделаю, через четыре минуты её не станет.
Выбора здесь невелик.
Либо дать ей умереть, либо спасать. Спасать, рискуя собой
В комнате, где находился человек, который с самого начала желал ей смерти.
Закончив эту мысль, я сдёрнул с неё одеяло.
От авторов