— С викторией, — повторила Дарья Гавриловна и прижала лист к груди. — Слава тебе господи. Живой, весёлый.
— А то как же! — гудел барон. — Бутурлины в грязь лицом не ударяют. Пиши ему, матушка, чтоб берёг себя! И страну нашу защищал. Пусть не сдаётся. Как и я когда-то!
Барон слушал письмо, держа ладонь на груди, и кивал каждой строке. Я сидел тише всех. Даты на конверте я разглядел ещё в передней комнате. Вот только я один понимал, что виктории не будет.
Пока что не будет. Ждать победу ещё долго.
Следом за письмом в дом вкатился обоз от Клыкова. Дичина и записка, писанная размашистой рукой. Кобели хоть ещё и не отсидели свои десять дней, но выглядят здоровыми и злыми, как оно и должно быть. Прошка при руке и кланяется барину-лекарю, а щенка велено кормить с толком, ибо кровь у него великая. Щенка Митя к тому дню уже окрестил, и от клички этой хохотал весь дом.
Туман.
Правда, мне было не до смеха. Лучше названия и не придумать.
— А что, — защищался Митя, прижимая к себе сонного кутёнка. — Он нас из тумана вывел? Вывел. Пусть помнит! Был с нами до конца. Значит и быть ему Туманом!
Вывела нас, положим, кобыла, но спорить с таким доводом я не стал. Хорошее имя выбрал мальчишка.
За чаем отец обронил новость, которой я ждал.
— Уточнилось всё насчёт брата твоего, Михаил. К зиме Андрей будет в Петербурге. Перевод решён, служить станет здесь. С семьёй едет. А я к Рождеству ворочусь в Москву, нечего мне тут высиживать. Сдам тебя, Михайло, брату с рук на руки, как караул сдают.
Вот это уже не самая утешающая новость. Следить за мной не надо, но семья меня в покое не оставит. Отцу я уже доказал свои способности.
Но, чувствую, придётся и с братом повозиться. Ведь с ним у нас сокрыты особые счёты…
Дарья Гавриловна обрадовалась и тут же принялась рассуждать, как хорошо молодым Салтыковым был подобран дом. Совсем рядом!
Зимой мне предстояло знакомство с родственником. И я понятия не имел, кем он для меня выступит: родным братом или суровым судьёй.
Засиделся я в тот вечер допоздна. Дом спал, свеча нагорела, бумаги мои лежали передо мной ровными стопками, и я, признаться, позволил себе четверть часа простого довольства.
Трубки шли в две больницы и в госпиталь. Хинин стоял на прилавке под клеймом. Прошение лежало переписанное набело, отцовской рукой. За какой конец этой жизни ни возьмись, всё было увязано, выправлено и пущено в ход по всей форме.
Одни победы. По крайней мере, пока что.
И тут в дверь поскреблись. Гришка, заспанный, подал мне письмо.
— У ворот оставили, барин. Человек какой-то сунул дворнику и ушёл. Дворник говорит, лица не видал, воротник поднят.
Конверт был простой, серой бумаги, и подписи на нём не было никакой. Внутри лежал лист, сложенный вчетверо. Писано было печатными буквами, старательно. Создавалось впечатление, что автор письма намеренно скрывал свой почерк.
«Милостивый государь. Сочтено нужным уведомить вас, что третьего дня господин Красовский и господин Званцев обедали вдвоём в доме, который вам называть не стану. Беседа их длилась два часа. Поминалось в ней ваше имя. Более не скажу ничего. Доброжелатель».
Я перечитал записку трижды. Потом отложил.
Бумага серая, дешёвая, из мелочной лавки. А вот буквы, хоть и печатные, но выведены рукой скорой и привычной. Такие люди пишут явно много. Вероятно даже, что каждый день.
Перо доброе, очинено умело. Слова про третий день и про два часа беседы говорили сами за себя. Писавший либо сидел близко к тому столу, либо имел за тем столом свои уши.
И подпись. Доброжелатель.
За обе свои жизни я не встречал ни одного доброжелателя, который стал бы присылать такое письмо.
Вот ведь загадка…
Красовский и Званцев. Один является салонным львом, отворяющим любые двери в городе. А второй — канцелярской крысой с чернильными пальцами.
Люди из миров, которые не пересекаются нигде. Им не было никакой причины обедать вдвоём. Кроме одной, и причина эта сидела сейчас над их запиской при нагоревшей свече.