Мика работал быстро и без лишних слов. Руки двигались точно и уверенно, как у человека, который проделывал эту процедуру сотни раз. Игла вскрывала ткани, находила повреждения и стягивала их прочной ниткой.
— В детстве у нас в подвале жила крыса, — Мика почему-то начал бормотать себе под нос. Видимо это его успокаивало. — Огромная такая, серая. Ника боялась её до истерики. А я прикормил. Каждый день носил хлебные крошки.
Старик дёргался, пытаясь вывернуться от боли, но я держал крепко.
— А ещё когда-то давно я подлечил бродячего пса на помойке, — бормотал Мика, работая иглой. — Рваные ткани, точно, как здесь… забавно, ткани рваные… точно так же, как у того пса на помойке семь лет назад. Да-да, как у пса…
Игла мелькала в его пальцах, стягивая края раны. Мы с Барутом переглянулись. Что он несёт? В трансе что ли каком-то?
Последний стежок. Мика аккуратно обрезал нитку и отложил инструменты, вытирая руки о чистую тряпку.
Старик лежал неподвижно. Операция забрала у него последние силы, но в его глазах больше не было боли — только усталость и странное спокойствие.
— Отдыхай в ядре, — сказал я. — Привыкай, старичок.
Росомаха растворилась в сером свете, уходя в духовную форму.
В тот же миг моё сознание взорвалось какофонией звериных эмоций.
Режиссёр первым отреагировал на появление незнакомца — волна холодного возмущения прокатилась по связи. Запах земли и старой крови оскорблял его гордость Королевской особи.
Актриса мгновенно ощетинилась, выгнув спину и прижав уши. Её клыки обнажились в предупреждающем оскале — территориальные инстинкты завыли тревогу при виде матерого хищника у логова вожака.
Афина же излучала готовность разорвать любого, кто посмеет бросить вызов стае.
Старик замер, ощутив на себе ментальные взгляды хищников. Он зарычал, принял боевую стойку и всем своим импульсом говорил: я продам свою жизнь подороже и заберу кого-то из вас с собой.
Господи… Этого ещё не хватало.
Я прикрыл глаза, гася ментальный шторм силой воли.
— Успокойтесь, все! — прорычал вслух. — Старик заслужил свое место. Привыкайте.
Мика собирал инструменты, продолжая бормотать себе под нос:
— … у росомахи ткани рваные… точно так же, как у того пса на помойке семь лет назад. Да-да, как у пса… — Он завязал свёрток с иглами. — Забавно, тот, кто превратился в Харона… он ведь тоже это вспомнил. Сказал: «Ты всё так же хорош с иголкой, пацан, как тогда с тем псом, лет семь назад». Ну или что-то такое…
Кровь в моих жилах превратилась в ледяную воду.
Барут замер, уставившись на Мику с выражением крайнего недоумения.
Я медленно поднялся, не спуская глаз с лекаря. Мертвецы не помнят случайных встреч семилетней давности.
— Мика, — тихо сказал я, стараясь держать голос ровным. — Что ты только что сказал?
Лекарь поднял голову, моргнул удивлённо, словно приходя в себя:
— А? Что именно?
— Про Харона. Что он сказал тебе про того пса.
— Ну… — Мика нахмурился, вспоминая. — Да, он когда вспомнил меня, вспомнил и то, как мы впервые увиделись.
— Откуда он мог это знать? — спросил Барут, и в его голосе звучала та же ледяная нота, что появилась в моём.
Я смотрел на лекаря, и холод полз по моему позвоночнику, пробирая до костей. Страшнее, чем взгляд любого монстра.
Мика был сиротой. Никто не следил за ним семь лет назад. Харон — настоящий Глубинный Ходок — мог быть там случайно. Мог видеть. Мог запомнить талантливого пацана. Это было возможно.