Мои кулаки сжались так сильно, что заныли костяшки пальцев.
— Я отказался принять их условия, — сказал я. — Они требовали наши порты. Наши торговые пути. Место в нашем совете. Я не собирался продавать душу дома Лориан за несколько полей и жилу бронзы.
Он рассмеялся — сухо, как удар кремня, без малейшего намёка на веселье.
Он спустился ещё ниже, и свет факелов прочертил длинные полосы по его ламеллярному доспеху.
— Несколько полей? — выплюнул он. — Эти земли — хребет долины Бейлрик, ворота в Хаттину! Их зерно наполняет наши амбары. Их бронза становится оружием для каждого меча в столице. Ты позволил собственной гордыне украсть наше будущее, пока твой брат истекает кровью в строю копейщиков ради этого будущего, а ты сидишь в залах совета и разговариваешь.
— Я защищал то, что принадлежит нам, — резко бросил я, шагнув вперёд. — У нас уже есть власть. У нас уже есть богатство. Нам не нужно ползать за бейлрикскими объедками.
Его кулак ударил раньше, чем появилась мысль.
Белое пламя вспыхнуло в моей челюсти. Рот наполнился медным привкусом крови. Я пошатнулся; зал накренился перед глазами, но я устоял.
— Ты смеешь мне перечить? — проревел он. — Пока Джулиан проливает кровь за наше имя, ты приполз домой, неся в обеих руках лишь поражение?
Я вытер кровь и встретил его взгляд.
— Я не Джулиан.
Удар врезался мне в живот. Воздух вышибло из лёгких.
— Ты, блядь, прав! Ты не Джулиан! — выплюнул он.
Он схватил меня за ворот плаща и с силой впечатал в обсидиановую колонну. Резьба с изображениями предков впилась мне в позвоночник.
— Джулиан — полководец. Воин. А ты… — Его лицо исказилось. — Ты позор. Брюхатый паразит, носящий моё имя.
— Я сделал то, что считал правильным, — с трудом выдавил я.
— Значит, ты ошибался.
Его кулаки обрушились на меня безо всякой пощады. Колени подогнулись. Пол рванулся навстречу и ударил меня. Во рту стоял вкус железа и пыли; кровь текла из разбитой губы, из носа и из рассечённой брови.
Он не останавливался. Каждый удар был исполнен праведной убеждённости.
Мне был двадцать один год, а он всё ещё избивал меня, как ребёнка.
Что-то внутри меня распрямилось.
Его кулак снова описал дугу. Но на этот раз моя рука сомкнулась на его запястье. Крепко. Прямо в середине замаха. Его движение оборвалось. На одно короткое мгновение его глаза широко распахнулись — не от боли, а от оскорблённого изумления. Его возмутило то, что кто-то осмелился остановить его.
Я врезался плечом ему в грудь. Доспех скрипнул от удара. Он отступил на полшага. Следующий мой удар был отчаянным и грубым — ладонью в челюсть, затем основанием кулака прямо в переносицу.
Раздался влажный треск — звук куда более страшный, чем просто ломающаяся кость, словно под давлением раскололся глиняный сосуд. Горячие брызги обожгли мне лицо. Кровь дугой разлетелась по базальту, тёмной кометой разбившись о пол. Его рука метнулась к лицу; алая кровь быстро пропитала бороду.
Он не упал.
Он выругался — наполовину рёвом, наполовину проклятием, — и впервые в жизни я увидел на его лице сомнение. Лишь на миг. Оно исчезло так же быстро, как появилось, уступив место настоящему урагану ярости.
Моя грудь тяжело вздымалась. Костяшки пальцев горели. Воздух в зале был пропитан запахом железа и кедровой смолы. Вокруг нас предки наблюдали за происходящим в своём каменном молчании.
Он бросился на меня.
Я встретил его.
Кулаки находили плоть. Доспехи гнулись под ударами. Кровь смешивалась с потом. Мир сузился до звука ударов кожи о кожу и глухого влажного стука столкновений.