— Кто он? — спросил он хрипло. — Кто этот человек?
Я молчала.
Анна Васильевна вышла из экипажа, подошла, мягко, но настойчиво сказала:
— Петр Алексеевич, барышня сказала все, что считала нужным. Не стоит задерживать отъезд.
Шувалов сдержался, коротко поклонился, повернулся и пошел к своему экипажу. Не оглядываясь.
Я смотрела ему вслед. В голове вертелось: я не могла сказать прямо о Дмитрии. Траур не позволяет объявить помолвку официально, это было бы неуважением к памяти отца и дурным тоном. Это время скорби, а не публичных торжеств. Но у нас с Дмитрием было негласное обещание. Дядюшка знал, и этого было достаточно в рамках приличия.
Шувалов уехал, даже не оглянувшись. Его экипаж скрылся за воротами.
Я повернулась к дому. Дядюшка все еще стоял на крыльце, опершись на трость. Лицо у него было усталое, но спокойное. Я подошла, взяла его за руку.
— Простите, дядюшка, — сказала я тихо. — Я не думала, что он примчится и устроит такой спектакль. Не хотела вас впутывать.
— Полно, Катюша, — он погладил мою ладонь. — Не ты виновата, что у людей совести нет. Я рад, что ты держишься так твердо.
— Спасибо вам за все, — я сжала его пальцы. — За то, что приютили, за науку, за защиту.
— Езжай, Катюша, — сказал он мягко. — Будь счастлива. Пиши, не забывай старика.
Я поцеловала его в щеку, вытерла непрошеную слезу.
— Никогда не забуду.
Подошла к экипажу, Анна Васильевна подала мне руку. Я села, поправила юбки. Дядюшка махал с крыльца, крестил меня в последний раз.
— Трогай! — крикнул кучер.
Лошади рванули, экипаж выехал со двора. Я смотрела на удаляющуюся усадьбу, на осенний сад, на дядюшку, который все стоял на крыльце.
Все только начинается. И совсем скоро, уже с ним.
Глава 16. Пожар и новые планы
Глава 16. Пожар и новые планы
Несколько дней, проведенных в имении Дмитрия, пролетели как одно мгновение. Я успела осмотреть каждый уголок, обсудить с ним все наши планы и даже привыкнуть к тому, что он теперь всегда рядом. Анна Васильевна, как верная тень, не отходила от меня ни на шаг, так что приличия соблюдались, и язык у соседей не чесался.
Я рассказала Дмитрию и о визите Шувалова, и о том, как я ему отказала. Он слушал молча, но я видела, как он напрягся.
Все началось еще задолго до моего отъезда из усадьбы дядюшки. Когда Дмитрий, получив мое письмо, примчался к нам, мы втроем — я, дядюшка и он — заперлись в кабинете и проговорили до самого вечера. Дядюшка, как опекун, оформил на его имя доверенность на управление моим имением, а я дала письменное разрешение. Теперь Дмитрий мог действовать от нашего имени, даже находясь в своем имении.
И он не терял времени даром. Прежде всего присмотрел надежного управляющего: опытного мужика, который знал все местные порядки. А затем, уже через его посредничество, нашел покупателей на лес и договорился с мастером о ремонте мельницы. Обо всем подробно докладывал в письмах-отчетах, которые присылал с оказией.
А теперь, спустя несколько недель, мы с Анной Васильевной наконец добрались до его имения.
Когда экипаж подъехал, я высунулась в окно и ахнула. Дом стоял на пригорке, словно только что выстроенный. Новая крыша, подбеленные стены, резное крыльцо. Вокруг ухоженный двор, амбары, конюшня. Все аккуратно, добротно, глаз радуется.
— Вот и мое имение, — сказал Дмитрий, помогая мне и Анне Васильевне выйти. — Прошу, располагайтесь.
Она одобрительно кивнула, оглядываясь, а я не могла вымолвить ни слова.
Дмитрий повел меня осматривать усадьбу. Я шла за ним и диву давалась. Честно говоря, я ожидала увидеть запустение: такое же, каким еще недавно было имение дядюшки. Но здесь все было иначе.
В доме оказалось светло и чисто. На окнах новые ситцевые занавески в мелкий цветочек, полы свежевыкрашены, нигде не скрипят. В кабинете на столе лежали книги, чертежи, бумаги: все аккуратно, не то что у дядюшки, где пыль годами не вытирали.