Фитополис. Город жизни: читать начало книги онлайн

Рис. 6. Проект тюрьмы-паноптикума, разработанный английским философом рубежа XVIII–XIX веков, одним из первых представителей утилитаризма Иеремией Бентамом, предполагал, что идеальную тюрьму необходимо выстроить в форме круга, чтобы все камеры были видны одному надзирателю, находящемуся в башне в центре здания (или по крайней мере, чтобы у заключенных создавалось такое впечатление).

Во все времена стремление к правильному городскому устройству было связано, в первую очередь, с желанием организовать это пространство таким образом, чтобы лучше контролировать его. Любой идеальный город или здание кажется лишь попыткой проявить силу: за идеальным, но выстроенным вопреки природе городом всегда скрывается тяга к господству. Именно поэтому принятая у животных модель социальных групп – централизованная, иерархическая, отграничивающая – как нельзя лучше воплощается в устройстве идеальных городов. Город, в котором руководящие структуры выделены и сосредоточены в центре, очень легко держать под наблюдением: достаточно контролировать несколько органов власти и следить за принятием решений, чтобы управлять всем пространством. Тот факт, что уничтожение этих немногочисленных органов власти приведет к уничтожению управления в целом, отражает слабость, присущую всем централизованным системам организации вроде той, что существует у животных. И это огромная проблема всех нынешних городов, которая сегодня как никогда сильно затрагивает нас всех.

3. Город в эволюции

То, что город можно изучать как живой организм, подчиняющийся законам жизни и эволюции, – не новая мысль, восходящая как минимум ко второй половине XIX века, когда Патрик Геддес, шотландский ботаник 1854 года рождения, один из отцов-основателей городского планирования, начал рассуждать о том, что к городам и их планированию следует применять эволюционную терминологию. Это было неизбежно: Геддес никак не мог устоять перед революционным очарованием свежих идей: в годы его юности дарвиновская теория эволюции («Происхождение видов» было впервые опубликовано 24 ноября 1859 года) буквально изменила мир – она объяснила куда больше, чем то, как виды появляются и эволюционируют, и предоставила ключ к новому пониманию действительности. Более того, с 1874 по 1879 год Геддес учился в Лондоне во времена работы там влиятельного философа и биолога Томаса Гексли, одного из самых ярых сторонников эволюционизма, за увлечение которым Гексли получил прозвище «бульдог Дарвина». Сам же Дарвин в автобиографии с восхищением пишет о нем: «Он обладает умом столь же ярким, как вспышка молнии, и столь же острым, как бритва. Он лучший собеседник, какого я когда-либо знал. Он никогда ничего не пишет, никогда ничего не говорит плоско. Судя по его разговору, никто не заподозрил бы, что он умеет расправляться со своими противниками в столь резкой форме, как он способен делать и действительно делает это. Он – мой самый сердечный друг и всегда готов взять на себя любые хлопоты для меня. <…> Он блестящий человек и хорошо поработал на благо человечества»[24][25]. Из школы Гексли невозможно было выйти без глубокого понимания теории эволюции.

Патрик Геддес участвует в дарвиновской революции и полностью разделяет идеи ученого, в том числе и ту, согласно которой эволюционная теория может пролить свет на разные области человеческого знания. Она идеально подходит даже для того, чтобы описать столь древнее изобретение, как город, достаточно лишь кому-то перенести открытия Дарвина в область урбанистики. Этим кем-то и стал Патрик Геддес: в своих «Городах в эволюции» 1915 года он развивает мысль о том, что город необходимо мыслить не как совокупность неживых элементов, скомпонованных человеком, а как организм, развитие которого определяется средой его обитания и который, в свою очередь, оказывает непосредственное воздействие на окружающую среду. Город Геддеса похож «на ветвистый коралловый риф. У него есть каменный скелет, от которого отходят живые щупальца: этакая человеческая мадрепора»[26]. Сегодня сравнение города с живым существом может показаться довольно избитым, но в то время это был настоящий перелом: Геддес, с его эволюционным подходом, становится основателем нового комплексного подхода к урбанистике, в задачи которой отныне входит понимание потребностей живого города. «Города – живые организмы; они рождаются и развиваются, разрушаются и умирают. <…> Городское планирование в его академическом и традиционном понимании устарело. Ему на смену должна прийти биология города», – заявил в 1942 году архитектор и урбанист Хосе Луис Серт во время Международного конгресса современной архитектуры[27]. И хотя мы осознаем, что изучение метаболизма и катаболизма городов имеет огромное значение для окружающей среды и может привести к значительному росту их эффективности, теория Геддеса, имевшая все шансы изменить современную урбанистику, не привела к ожидаемому прорыву.

Отчасти в том, что революции не случилось, виноват сам Геддес: он специфически интерпретировал понятие эволюции, и в то время, когда создавались его работы, в его трактовке видели противоречие общепринятому дарвинизму. На самом деле противоречия касались лишь отдельных деталей, большинство же убеждений, которые он пытался привнести в урбанистическую теорию, полностью соответствует дарвиновским. Его основные идеи заключались в том, что человек – часть эволюции и именно эволюционная история определила его поведение; что города при этом ведут себя как сложные организмы, развивают адаптивное поведение и практически самостоятельно подстраиваются под окружающую среду, как правило, выходя из-под контроля проектировщиков; что городская среда может оказывать влияние на социальное и культурное развитие его обитателей. Классическому дарвинизму при этом противоречила убежденность Геддеса в важности совместной деятельности городов для их развития; по Дарвину же основным и единственным двигателем эволюции считалась борьба за существование. Того, что ученик Гексли, главного популяризатора эволюционной теории, унаследовавшего идею, что жизнь не что иное, как борьба, в которой выживают единицы, позволил себе столь вольные представления об эволюции, ему так и не простили.

На самом деле нужно понимать, что для Томаса Гексли концепция борьбы за существование, которую Дарвин в основном трактует метафорически, представляет собой истинное, цельное и логичное отражение постоянного соперничества или же «положения гладиаторов, направляющих оружие друг на друга и зорко следящих друг за другом»[28][29], описанного Гоббсом в «Левиафане». Должно быть, именно благодаря Томасу Гексли обрел популярность образ гладиатора как воплощения теории эволюции, в которой, вне «ограниченных и временных семейных отношений, ведется гоббсовская война всех против всех», составляющая «нормальную модель существования»[30]. Эта точка зрения пришлась по нраву так называемым социальным дарвинистам и была мгновенно растиражирована ими. За короткий срок представление о жизни как гладиаторской арене, на которой люди грызутся не на жизнь, а на смерть, – упрощенное и ошибочное ви́дение теории эволюции – было принято большинством. Это ви́дение наносило и, к сожалению, продолжает наносить огромный ущерб, однако во времена Геддеса лишь немногие интеллектуалы публично выступали против него.

Одним из таких людей, имеющих непосредственное отношение к нашему рассказу, поскольку с Патриком Геддесом его связывали взаимное уважение и дружба[31], был Элизе Реклю, известнейший французский географ, автор фундаментальной «Новой университетской географии», над которой он работал с 1876 по 1894 год. Отчаянный критик социальных дарвинистов и их гладиаторского взгляда на жизнь, он пишет: «Они говорят об этом с такой яростью, будто вид крови пробуждает в них жажду убийства»[32]. Он разделяет с Патриком Геддесом эволюционные взгляды, но на самом деле их представления об эволюции разительно различаются: Реклю не преувеличивает важности эволюции наиболее приспособленных особей посредством борьбы отдельных представителей вида, отвоевывающих свое место зубами и когтями, а подчеркивает ценность солидарности, благодаря которой мы можем узреть содействие стихийных и контролируемых сил, ведущих к прогрессу. Реклю пишет, что «закон слепой и жестокой борьбы за существование, столь возвеличенный почитателями успеха, подчиняется второму закону – закону объединения слабых особей во все более развитые организмы, которые учатся защищаться от врагов, использовать окружающие их ресурсы и даже создавать новые. Мы знаем, что, если наши потомки достигнут тех высот, каких они только могут достичь в плане науки и свободы, они будут обязаны этим своей все более тесной близости, непрекращающемуся сотрудничеству, взаимопомощи, из которой постепенно вырастает настоящее братство»[33].

Именно к этому типу развития отсылает Геддес, излагая свою эволюционную концепцию города. Его эволюция не опирается на войну всех против всех, она черпает силы из содружества жителей. Это представление, как мы теперь знаем из исследований биолога Линн Маргулис[34] и других ученых, опирается на убедительные научные доказательства. Сотрудничество, взаимная поддержка, или, как мы говорим сегодня, симбиоз, – действительно одни из основных двигателей эволюции, это справедливо как для отдельных людей и их сообществ, так и для целых городов.

Развитию мысли Геддеса об актуальности совместной деятельности как фактора эволюции, помимо дружбы с Реклю, способствовала близость к Кропоткину, которого Геддес лично знал и ценил. Русский князь Петр Алексеевич Кропоткин, философ, ученый, один из отцов анархистской мысли и прежде всего великий биолог-эволюционист и противник упрощенных тезисов Гексли, в 1902 году опубликовал фундаментальное исследование под названием «Взаимопомощь как фактор эволюции», в первых строках которого говорится:

«Две отличительные черты в животной жизни Восточной Сибири и Северной Маньчжурии особенно поразили меня во время путешествий, совершенных мною в молодости в этих частях Восточной Азии. Меня поразила, с одной стороны, необыкновенная суровость борьбы за существование, которую большинству животных видов приходится вести здесь против безжалостной природы, а также вымирание громаднейшего количества их особей, случающееся периодически в силу естественных причин, – вследствие чего получается необыкновенная скудость жизни и малонаселенность на площади обширных территорий, где я производил свои исследования.

Другой особенностью было то, что даже в тех немногих отдельных пунктах, где животная жизнь являлась в изобилии, я не находил, – хотя и тщательно искал ее следов, – той ожесточенной борьбы за средства существования среди животных, принадлежащих к одному и тому же виду, которую большинство дарвинистов (хотя не всегда сам Дарвин) рассматривали как преобладающую характерную черту борьбы за жизнь и как главный фактор эволюции»[35].

В этой книге Кропоткин излагает мысль, имеющую фундаментальное значение для теории городов. Он пишет, что в своих многочисленных путешествиях по самым суровым местам на планете он никогда не встречал среди растений, животных и людей, обитающих там, поведения, которое можно было бы назвать конкурентным или которое напоминало бы гладиаторскую арену, где выживает тот, кто внушает больше страха. Напротив, ему казалось естественным, что там часто и сознательно прибегают к взаимной поддержке и что в экстремальных условиях, таких как в Сибири, единственный шанс выжить для любого организма – жить в полном и безусловном сотрудничестве с остальными особями своего вида, а часто и с другими видами. И уж конечно, не в соперничестве. Кропоткин также пишет, что, как он заметил во время своих путешествий, конкуренция между особями возникает только при стечении двух важнейших обстоятельств: благоприятной и стабильной среды и изобилия ресурсов. Когда одно из этих требований не выполнено, сотрудничество и даже взаимная поддержка становятся куда более эффективной и, следовательно, благоприятствующей эволюции моделью поведения и обеспечивают выживание.

Удивительное интуитивное поведение, которое, казалось бы, идет вразрез со здравым смыслом. Мы привыкли считать причиной конкуренции нехватку ресурсов, а не их изобилие. Сколько раз мы задумывались о людях и животных, которые вынуждены яростно биться за скудные доступные ресурсы ради выживания? Это этика гладиатора: в живых останется только один – сильнейший. Кропоткин же, благодаря своим тонким наблюдениям и множеству тщательно зафиксированных примеров, в своей книге впервые научно доказывает, что именно сотрудничество – основополагающий двигатель эволюции. Эта верная и не единожды подтвержденная мысль имеет особое значение для понимания того, как следует строить города в такое время, как наше, характеризующееся нестабильностью среды (например, вызванной глобальным потеплением) и оскудением ресурсов.

Таким образом, мы можем с уверенностью сказать, что идеи симбиоза и сотрудничества, которые Геддес высказывает в своих работах о городе, в полной мере подтверждаются современным научным знанием. Если так, то он не нарушает никаких заповедей эволюции. А вот что действительно противоречит дарвиновскому учению, так это его утверждение, будто городскую эволюцию следует рассматривать как постепенное развертывание некой программы развития, присущей самому городу. Дарвиновская эволюционная теория отрицает именно эту идею: нет никакой цели эволюции, как и пути ее достижения; в том числе нет и усложнения, о котором вам, вероятно, доводилось слышать. Их нет, потому что ход эволюции невозможно предсказать, изменения могут идти в любом направлении. Единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что она будет продолжаться, непрерывно адаптируя и виды, и города к условиям меняющейся среды.

Выстраивая свою эволюционную теорию, Геддес не понимает или, возможно, не принимает того, что совокупность незначительных изменений, часто никак не связанных друг с другом, может привести к изменениям глобальным. Это одна из самых сильных идей Дарвина: мелкие случайные события способны привести к установлению нового порядка. Эволюция действует посредством не переворотов, а небольших постепенных сдвигов.

Рис. 7. В январе 1868 года Чарльз Дарвин опубликовал «Изменение животных и растений в домашнем состоянии». На этом рисунке представлены лишь некоторые из многочисленных пород голубей, выведенных человеком. Как и эти птицы, города значительно отличаются друг от друга, сохраняя при этом узнаваемую структуру.

Это одна из самых ценных мыслей для городского планирования: судьба города не отдана всецело в руки некого архитектурного агентства или административного ведомства, она зависит от действий жителей и их ежедневного выбора, в более или менее далекой перспективе незаметно, но неизбежно изменяющих структуру города. Поэтому люди, работа которых – представлять себе будущее наших городов, должны учитывать несокрушимую силу эволюции. Как много мог бы почерпнуть архитектор из «Изменение животных и растений в домашнем состоянии» Чарльза Дарвина (рис. 7)! Но вместо этого современные градостроители, похоже, остаются последними уцелевшими креационистами, все еще верящими в животворную силу чертежа.

4. Эволюция в городе

Животные

Города не только подвержены эволюции в такой степени, что их можно сравнить с живыми существами, но и способны подтолкнуть к изменению населяющие их виды. Город представляет собой настолько своеобразную и во многих отношениях экстремальную окружающую среду, что избирательное давление, которое он оказывает на живых существ, может невероятно быстро и ощутимо влиять на строение и поведение растений, животных и микроорганизмов. Изучение этого явления – одна из наиболее интересных областей исследования эволюции, имеющая особенное значение для понимания того, как она функционирует.

Для начала остановимся на понятии, которое мы будем часто упоминать на следующих страницах и о котором в этом контексте важно иметь как можно более точное представление. Термин «экосистема» впервые встречается в 1935 году в известном эссе британского ботаника Артура Тэнсли, а придумал его, по просьбе Тэнсли, другой ботаник – Артур Рой Клэпем. Тэнсли считал, что организмы неотделимы от среды обитания, с которой они «образуют единую физическую систему». Экосистемы – это «основные природные единицы», они характеризуются «исключительным разнообразием типов и размеров». При этом Тэнсли отмечает, что, хотя живые организмы считаются наиболее значимыми частями таких систем, неорганическое в них также важно, поскольку внутри системы происходит постоянный взаимообмен – не только между различными видами организмов, но и между органическим и неорганическим»[36]. Со временем значение этого термина претерпело некоторые изменения, но суть сохранилась: экологическая система (экосистема) – именно совокупность всех организмов, населяющих физическую среду, и их взаимодействие внутри нее. Организмы и физическая среда неразрывно связаны круговоротом питательных веществ и потоками энергии.

Теперь, когда у нас есть четкое представление о том, что такое экосистема, мы можем с уверенностью сказать, что город, который мы до сих пор сравнивали с живым существом, на самом деле – экосистема, состоящая из всех живущих в ней организмов (в том числе людей) и физической среды, включающей дороги, постройки, пустыри, водоемы и так далее; свойства же этой системы, вне зависимости от ее географического положения и возраста, всегда относительно постоянны.

Городская экосистема обладает целым рядом особенностей, которые делают ее уникальной. Она не только вмещает более половины населения Земли, но и, вероятно, является самой быстрорастущей на планете. Стремительное расширение этого самобытного пространства, характеризующегося общими для городов по всей планете, то есть в разных климатических зонах и широтах, факторами окружающей среды – повышенной температурой, скудной растительностью, загрязнением, большим количеством водонепроницаемых поверхностей, сегментацией среды обитания, разделенной дорогами и постройками, – делает ее идеальной лабораторией для изучения механизмов эволюции. Неудивительно, что исследование судьбы видов, разделяющих с нами городскую среду, которым долгие десятилетия занимались лишь единицы, в последние годы стало одним из неизменных объектов интереса любой серьезной биологической лаборатории в мире. Результаты не заставили себя ждать: от крыс до воробьев, от одуванчиков до клевера, от комаров до водяных блох – в этой экосистеме нет вида, который прямо или косвенно не участвовал бы в глобальном эволюционном эксперименте под названием «жизнь в городе».

Первое исследование, посвященное эволюции видов животных под воздействием человека, одно из самых известных и цитируемых, а также объясняющих принцип работы эволюции, посвящено изменению цвета крыльев одной английской бабочки – березовой пяденицы, Biston betularia, – в результате загрязнения воздуха угольной сажей. В знаменитой статье, опубликованной в 1955 году, британский генетик Бернард Кеттлуэлл[37] исследовал бабочек двух окрасов, встречающихся в Великобритании: белых (типичных) и темных (карбонарий), в поисках ответа на вопрос, почему в одних районах страны шире распространены одни, а в других – другие. В районах с сохранившейся природной средой, в меньшей степени подверженных загрязнению угольной пылью, преобладала белая форма (типичная): светлые бабочки сливались со стволами берез и белыми лишайниками на стволах, в то время как темные бабочки (карбонарии) выделялись на фоне светлой коры (рис. 8) и становились легкой добычей для птиц, сокращавших их популяцию. Обратное происходило в городах и загрязненных районах вблизи городов. Там угольная пыль покрывала все поверхности, в том числе и стволы деревьев, отчего белые бабочки выделялись на их фоне, а темные сливались. В таких местах птицы охотились на первых, вторые же свободно размножались. Спустя несколько лет после публикации исследования Кеттлуэлла в Великобритании вступили в силу законы, строго регулировавшие выбросы угольной сажи. В результате введения ограничений уровень загрязнения снизился, деревья быстро вернули свой первоначальный цвет, и пяденицы за короткий период приспособились и вернули исходное соотношение особей за счет увеличения популяции белых бабочек. История с пяденицами – не только яркий пример того, как изменение окружающей среды, связанное с деятельностью человека в городских условиях, может влиять на эволюцию других видов, разделяющих с нами эту среду, но и прекрасное доказательство того, что предсказать априори выживание какого-либо вида как наиболее приспособленного невозможно, поскольку этот процесс зависит от изменений среды обитания.

Рис. 8. Biston betularia (березовая пяденица) – бабочка, получившая свое название из-за того, что любит садиться на стволы берез, существует в двух формах: светлой (типичная) и темной (карбонария). Пяденицы прославились как яркое доказательство теории эволюции: популяция, ранее почти полностью состоявшая из особей светлого окраса, в XIX веке сменила окрас на темный, так как из-за загрязнения воздуха стволы деревьев потемнели.

Большинство видов животных и растений, обитающих в городе, как внешне, так и повадками быстро приспосабливаются к новой среде. Разнообразие изменений, которые могут оказаться полезными для жизни в городе, огромно: от уменьшения зубов у нью-йоркских крыс до генетических различий у комаров, живущих в лондонском метро на разных линиях; от снижения клевером уровня защиты от хищников до тысяч способов приспособления к обитанию в городе, найденных птицами. Эти изменения поражают и сходством этих видов с нами, и гибкостью, которую они проявляют, адаптируясь к экосистеме. Однако бо́льшая часть изменений, с которыми сталкиваются городские виды, скрыта, менее занимательна и связана с противостоянием, насколько оно возможно, разрушительному воздействию человека.

Любители аквариумистики во всем мире знают рыбку киллифиш. Эта широко распространенная рыба получила свое необычное название от голландского слова kil – ручей. Большинство видов «ручейной» рыбы действительно обитает в пресных или солоноватых водах. Особый интерес ученых вызвали киллифиш вида Fundulus heteroclitus – обыкновенный фундулюс (рис. 9), обитающие вдоль атлантического побережья в Соединенных Штатах. Исследователи агентства по охране окружающей среды в 80-е годы прошлого века изучали наиболее загрязненные районы Северной Америки. Они поразились, обнаружив совершенно здоровых киллифиш в водах, где уровень загрязнения углеводородами был одним из самых высоких из когда-либо зафиксированных. Это казалось невозможным, поскольку считалось, что киллифиш крайне чувствительны к такому загрязнению: если в чем-то ученые были уверены, так это в том, что не обнаружат в подобных местах этих рыб. В частности, в исследуемой местности была зафиксирована высочайшая концентрация полициклических ароматических углеводородов и полихлорированных бифенилов, то есть загрязнение веществами обширных классов, характерное для регионов с нефтяной промышленностью, чему очень немногие живые существа способны противостоять. Все эти факторы типичны для городской среды. Однако больше всего ученых, опубликовавших результаты своих наблюдений, поразила невероятная устойчивость киллифиш к подобным веществам. За жизнь нескольких десятков поколений их популяция адаптировалась к концентрации загрязняющих агентов, в 6000 раз превышающей норму[38].

[24]  Перев. С. Л. Соболя.

[25] Charles Darwin, The Autobiography of Charles Darwin (1809–1882): With Original Omissions Restored (1958), trad. it. Autobiografia 1809–1882. Con l’aggiunta dei passi omessi nelle precedenti edizioni, Einaudi, Torino 2006, pp. 87–88. Рус. пер.: Дарвин Ч. Воспоминания о развитии моего ума и характера. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

[26] Patrick Geddes, Cities in Evolution [Патрик Геддес. Города в эволюции] (1915), trad. it. Città in evoluzione, Il Saggiatore, Milano 1970, pp. 53–54.

[27] Cit. in Biology of Cities, in «Time», 30 novembre 1942 [Цит. по: «Биология в городах» в Time, 30 ноября 1942 г.].

[28]  Перев. А. Гутермана.

[29] Thomas Hobbes, Leviathan (1651), trad. it. Il Leviatano, Utet, Torino 1955, vol. I, p. 161. Рус. пер.: Гоббс Т. Левиафан. М.: Мысль, 2001.

[30] Thomas Huxley, The Struggle for Existence in Human Society [Томас Гексли. Борьба за существование в человеческом обществе] (1888), in Id., Evolution and Ethics, and Other Essays, MacMillan & Co., London 1894, pp. 195–236: 204.

[31] Siân Reynolds, French Connections: The Scientific, Academic and Political Networks of Patrick Geddes in France (1870s – 1900) [Сиан Рейнольдс. Французские связи: Научный, академический и политический круги Патрика Геддеса во Франции (1870-е – 1900)], in David Bates e Véronique Gazeau (dir.), Liens personnels, réseaux, solidarités en France et dans les îles Britanniques (xie-xxe siècle), Éditions de la Sorbonne, Paris 2006.

[32] Élisée Reclus, Pages de sociologie préhistorique [Элизе Реклю. Страницы доисторической социологии], in «L’Humanité Nouvelle», febbraio 1898, pp. 129–143: 138.

[33] Élisée Reclus, prefazione a Léon Metchnikoff, La civilisation et les grands fleuves historiques [Элизе Реклю, предисловие к книге Льва Мечникова «Цивилизация и великие исторические реки»], Hachette, Paris 1889, pp. XVII–XVIII.

[34] Lynn Margulis, Symbiosis and Evolution [Линн Маргулис. Симбиоз и эволюция], in «Scientific American», 225, 2, 1971, pp. 48–57.

[35] Pëtr A. Kropotkin, Mutual Aid: A Factor of Evolution (1902), trad. it. Il mutuo appoggio. Un fattore dell’evoluzione, elèuthera, Milano 2020, p. 37. Рус. пер.: Кропоткин П. А. Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: Ред. журн. «Самообразование», 2011.

[36] Arthur G. Tansley, The Use and Abuse of Vegetational Concepts and Terms [Артур Г. Тэнсли. Растительные понятия и термины: употребление и злоупотребление], in «Ecology», 16, 3, 1935, pp. 284–307.

[37] H. Bernard D. Kettlewell, Selection Experiments on Industrial Melanism in the Lepidoptera [Х. Бернард Д. Кеттлуэлл. Селекционные эксперименты по промышленному меланизму у чешуекрылых], in «Heredity», 9, 1955, pp. 323–342.

[38] Noah M. Reid et al., The Genomic Landscape of Rapid Repeated Evolutionary Adaptation to Toxic Pollution in Wild Fish [Ной М. Рейд и др. Геномный ландшафт быстрой повторяющейся эволюционной адаптации диких рыб к токсическому загрязнению], in «Science», 354, 6317, 2016, pp. 1305–1308.