Служанка исчезла так быстро, что чашки на подносе тихо звякнули.
— В мой кабинет, — сказал он мне.
И пошёл первым.
Я последовала за ним, чувствуя, как под длинной юбкой путаются ноги. Платья этого мира были красивыми и неудобными. Мягкая ткань скользила по щиколоткам, корсет держал спину прямой лучше любой силы воли. В прошлой жизни я выбирала удобную обувь, проверяла сроки платежей, знала, как чинить кран и что делать, если ночью поднялась температура. Здесь я училась дышать в платье, где каждый шов напоминал: тело мне досталось вместе с правилами, которые я не принимала.
Кабинет Арвена находился в конце галереи.
Большая комната с тёмными панелями, высоким окном, картой империи на стене и запахом бумаги, кожи и холодного пепла. На столе лежали письма, запечатанные чёрным воском. У камина стояли два кресла, но он не предложил мне сесть.
Сам сел за стол, открыл ящик, достал тонкую папку.
— Ваш брачный контракт, — сказал он. — Раз уж вы решили стать разумной.
Я промолчала.
Он развернул несколько листов, нашёл нужный, прочёл глазами строки. Быстро. Сосредоточенно. Таким он был опаснее, чем в коридоре: не мужчина, застигнутый с любовницей, а глава рода, привыкший видеть людей как фигуры на карте.
— Формально расторжение утверждает Совет, — произнёс он. — Это займёт время. До тех пор вы останетесь леди Рейс. Я могу подписать разрешение на отдельное проживание и выделить содержание. По условиям контракта — украшения, подаренные вам после свадьбы, остаются у вас. Родовое имущество Рейс — нет. Слуги, экипаж, охрана до выбранного места. Дальше — за ваш счёт.
— Этого достаточно.
— Вы даже не спросили сумму.
Я посмотрела на него.
— Назовите.
Он откинулся на спинку кресла. Серебряные глаза стали жёстче.
— Десять тысяч золотых.
Я понятия не имела, много это или мало. Но по тому, как дрогнуло перо в руке секретаря, вошедшего через боковую дверь, поняла: много.
Арвен заметил и это. Он замечал всё.
— Вы щедры, милорд, — сказала я.
— Я практичен. Ваши возвращения, письма, просьбы, жалобы и падения в обморок обойдутся дороже.
Это было унизительно. Но унижение стало ценой свободы, а свобода стоила дороже гордой фразы.
— Тогда прошу добавить в документ, что я отказываюсь от права требовать увеличения содержания.
Секретарь поднял голову. Арвен тоже.
— Зачем?
— Чтобы вы не решили, будто я оставляю себе повод вернуться.
В кабинете повисла пауза.
Арвен смотрел на меня с тем же холодным интересом. Я начинала понимать: ему нравились люди, которые действовали не по привычной схеме. Нравились не тепло, не по-человечески. Как сложная задача может нравиться человеку, уставшему от простых.
— Добавь, — сказал он секретарю.
Перо заскрипело по бумаге.