Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века: читать начало книги онлайн

Появление у берегов Греции русских кораблей полностью меняет ситуацию:

Та же конструкция с упором на те же смысловые элементы развернута и в пьесе П. Потемкина. Здесь Алексей Орлов ведет беседу с предводителем греков по имени Буковал, который приветствует освободителя, заявляя ему:

Орлов готов «дать помощь», но его огорчает готовность самих греков мириться с угнетением, и он обращается к Буковалу с пламенным напоминанием о страданиях, которые его народ претерпел от турок, и горькими упреками:

Христианство в монологе Орлова более всего «претерпело» в Афинах. Он не делает разницы между ними и «первопрестольным градом» – Константинополем, о пленении которого турками говорилось чуть выше. Его слова вполне убеждают Буковала, возрождая в нем и его воинах дух древних спартанцев:

Идеологическая основа для «греческого проекта» была создана. При этом Павел Потемкин был двоюродным братом и близким сотрудником будущего фаворита, а Петров – его давним и близким другом, с которым он в эти годы, находясь в армии Румянцева, постоянно переписывался и через которого поддерживал сообщение с императрицей (см.: Шляпкин 1885, 398). Зная литературные интересы Потемкина, естественно предположить, что он должен был быть внимательным читателем произведений, созданных близкими ему людьми и посвященных волновавшим его событиям. Именно ему предстояло превратить систему поэтических метафор в развернутую политическую программу.

Одним из любопытных явлений русской литературной жизни 1770‑х гг. стало активное участие в ней литераторов греческого происхождения – Григория Балдани, Евгения Булгариса, Антония Палладоклиса, уроженца Митилены, как он подписывал свои произведения, и др. Наиболее значительный из этих авторов Е. Булгарис прибыл в Россию в 1771 г. Автор монографии о нем С. Баталден связывает его приглашение непосредственно с морейской экспедицией. Среди первых литературных трудов Булгариса, предпринятых в России, был перевод на греческий ряда произведений Вольтера, посвященных Русско-турецкой войне (см.: Баталден 1982, 27–29, 119–120).

Эти поэты в разной степени владели русским языком: некоторые писали свои произведения и по-русски, и по-гречески, других переводили на русский, а они, в свою очередь, переводили сочинения русских поэтов на родной язык. В издательскую практику устойчиво вошли двуязычные публикации русских и греческих текстов en regard. В целом риторические модели, разрабатываемые греческими авторами, вполне совпадают с теми, которыми пользовались их российские собратья, однако некоторые существенные нюансы здесь все же можно обнаружить.

В 1771 г. появилось небольшое стихотворение А. Палладоклиса «Стихи на платье греческое, в кое Ее Императорское Величество изволили одеваться в маскараде». У нас нет сведений, каким именно был маскарадный наряд императрицы, однако автор определенно соотносит ее костюм с Олимпиадой, матерью Александра Македонского:

Палладоклис сравнивает Екатерину сразу с Александром Македонским и его матерью, одновременно видя в ней и героиню, и родительницу героев. Что важнее, он находит для ее военных подвигов отчетливый исторический прототип. Параллель «русские – греки» с большой степенью автоматизма провоцировала русских поэтов на сравнение турок с персами, извечными врагами Древней Греции. С. Домашнев вспоминал «преславны бои Марафона» и «сраженье грозно Фермопила, где Перская увяла сила» (Домашнев 1770), Херасков писал, что «паки вышел Ксеркс на древние Афины, но прежней у брегов дождется он судьбины» (Херасков 1961, 153), Петров проводил ту же параллель:

Однако во всех этих и большинстве других сочинений речь идет о войнах, которые вели с персами греческие республики, главным образом Афины и Спарта. Смещение исторической параллели на Александра Македонского обладало целым рядом неоспоримых преимуществ. Прежде всего, оно позволяло подчеркнуть наступательный и даже завоевательный характер военных действий. Если Леонид и Фемистокл лишь защищали греческую землю от нашествия, то Александр распространял античную культуру на новые территории. Кроме того, апелляция к империи Александра Македонского позволяла установить между античной Грецией и Византией некое подобие преемственной связи, существенно облегчавшей главную логическую подмену, на которой была основана риторика тех лет.

И наконец, самое главное: сравнение России с империей позволяло устранить или, по крайней мере, притушить подспудно присутствовавший в древнегреческой атрибутике республиканский субстрат. Российская монархиня не могла объявлять себя исторической наследницей правителей республиканских Афин, но Александр в качестве предшественника и образца должен был ее безусловно устраивать.

Тот же А. Палладоклис детально разработал эту параллель в брошюре «Истинного государствования подвиг», изданной в 1773 г. Он подробно рассмотрел здесь все заслуги Александра Македонского, который распространил просвещение в Азию, собрал под своей властью многие народы, был грозен к врагам и милостив к побежденным, строил города и развивал торговлю, привлекал к себе философов, естествоиспытателей и художников, поощрял науки и искусства. Все те же добродетели, причем еще в большей степени, автор увидел и в Екатерине.

подвел он итог этим сопоставлениям (Палладоклис 1773, 16). Палладоклис завершил свои рассуждения переходом от Александра Великого к Константину Великому и параллелью между нынешними победами Екатерины и победой Константина над Мавксентием. Точно так же в поэме «Каллиопа», написанной по случаю заключения мира, он заставил персидского царя Дария радоваться в царстве мертвых, что его трон достался Александру. А затем «Дария слова изрекает из уст своих» Отман, легендарный основатель Оттоманской империи:

Таким образом, новому Александру предстояло изгнать «срацинский род», как выразился другой греческий поэт Евгений Булгарис в том же 1775 г., с «Константинова престола» в «кавказские хребты бесплодны, в Аравски дебри толь безводны» (Евгений 1775) и освободить этот престол для нового Константина.

Политический смысл имени великого князя Константина Павловича был ясен всем с момента его крещения. Между тем идеология «греческого проекта» уже была имплицирована двумя годами ранее в имени, данном его старшему брату, будущему императору Александру I. В принципе устоявшаяся за долгие десятилетия традиция делала очевидным, что наследовать Павлу I должен будет Петр IV. Авторы од на первое бракосочетание обращались к новой великой княгине:

Или:

Имя Александр было своего рода номинативным шедевром Екатерины, всегда очень внимательной к такого рода символике. С одной стороны, святым ее старшего внука был Александр Невский, покровитель Петербурга, – таким образом преемственность по отношению к политической линии Петра Великого была полностью соблюдена. С другой стороны, за «порфирородным отроком», рожденным «в Севере», легко угадывался иной, южный прообраз. Вскоре после рождения Константина императрица в письме Гримму взялась опровергнуть роившиеся в Европе слухи: «Позволено ли так обсуждать простые имена, которые даются при крещении. Надо иметь расстроенное воображение, чтобы к этому придираться: должна ли была я назвать господина А. и господина К. Никодемом или Фаддеем? Святой первого находится в его родном городе, а второй родился через несколько дней после праздника своего святого. <…> Так что все очень просто» (СбРИО XXIII, 147). Отрицая очевидное – смысл имени Константин, императрица делала прозрачным и менее очевидный смысл имени его старшего брата. Тремя годами позднее она рассказывала тому же корреспонденту о своих занятиях с пятилетним внуком: «Господин Александр требует от меня все нового чтения. <…> На днях он свел знакомство с Александром Великим и потребовал, чтобы я познакомила его с ним лично. Он был очень раздосадован, когда узнал, что тот уже умер; он очень о нем сожалеет» (Там же, 252). Александру маленькому стоило почитать Александра Великого, ибо он призван был прийти тому на смену.

Бромптон Ричард. Портрет великих князей Александра Павловича и Константина Павловича © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: фотографы Эрмитажа

Это письмо Гримму писалось в конце 1782 г., когда между петербургским и венским дворами шла оживленная переписка о восстановлении Восточной империи, а Потемкин готовился к занятию Крыма. Русская мечта о Константинополе была уже намертво пристегнута к классической колеснице.

Глава II. Образ врага

Кучук-Кайнарджийский мир, которым в 1774 г. окончилась Русско-турецкая война, был весьма благоприятен для России. Помимо некоторых территориальных приобретений и свободного судоходства в Босфоре и Дарданеллах Россия получила право ремонстраций в пользу единоверцев в Оттоманской империи, то есть, в сущности, была признана покровительницей православных за пределами своих границ. Тем самым была заложена основа для дальнейшей экспансии России в Северном Причерноморье и Восточном Средиземноморье, планы которой получили статус государственной политики в форме «восточной системы» Потемкина и «греческого проекта» Потемкина – Безбородко.

Тем не менее Екатерине не удалось достигнуть всех целей, которые она и ее сподвижники ставили перед собой в наиболее успешные периоды военной кампании. Прежде всего Греция, несмотря на морейскую экспедицию Алексея Орлова, по-прежнему оставалась под турецким владычеством. Кроме того, уже в ходе этой войны амбициозные планы императрицы натолкнулись на серьезное препятствие, с которым впоследствии постоянно приходилось сталкиваться восточной политике России. Замыслы российской военной, политической и дипломатической экспансии на юго-востоке Европы натолкнулись на упорное противодействие многих европейских держав, не только не желавших поддерживать христианскую Россию, но и более или менее открыто принимавших сторону Турции.

Одна из первых попыток дать этой коллизии какие-то серьезные идеологические объяснения была предпринята В. П. Петровым в написанной в 1775 г. «Оде на заключение с Оттоманскою Портою мира». Роль Петрова в выработке идейных и культурных основ восточной политики России была исключительно велика. Однако если другие русские одописцы, приветствуя заключение мира, в основном оставались в пределах метафорических схем, найденных Петровым в одах 1769 и 1770 гг., то сам поэт стремился сделать следующий шаг и осмыслить как новую ситуацию, в которой оказалась Россия после подписания мирного договора, так и в целом политическое устройство Европы.

В 1812 г. в своем журнале «Русский вестник» С. Н. Глинка поместил заметку «Неизменность французского злоумышления против России». Он усматривал причины только что начавшейся войны в вековой враждебности Франции к России. «В неопровержимое сему доказательство, – утверждал Глинка, – мне бы стоило только переписать целую Оду Петрова, сочиненную 1775 г., на заключение с Оттоманской Портой мира» (Глинка 1812, 110–111). Публицист действительно ограничил свою аргументацию несколькими цитатами из оды. Подобная риторическая стратегия выглядит весьма нетривиально. В подтверждение политическому тезису приводились не исторические факты или аналитические выкладки, но торжественная ода тридцатипятилетней давности.

Когда ода Петрова создавалась и печаталась, Глинка был еще ребенком. Вероятно, он обратил на нее внимание в предвоенном 1811 г., когда в Петербурге вышло трехтомное издание «Сочинений» Петрова, подготовленное сыном поэта Язоном Васильевичем. Как бы то ни было, перед нами редкий, если не уникальный, случай столь замечательного долголетия поэтического произведения в качестве политического трактата.

Л. Н. Киселева, обратившая внимание на это своеобразное рассуждение, заметила, что в «Русском вестнике» «почти любому суждению русского (конечно, только истинного сына Отечества) <…> придается сила исторического документа» (Киселева 1981, 66–67). Однако оду Петрова, на которую ссылается Глинка, менее всего можно охарактеризовать как рядовое высказывание. Напротив того, это сочинение совершенно исключительной историко-культурной значимости.

Даже в перенасыщенном политической проблематикой творчестве Петрова ода 1775 г. «На заключение с Оттоманскою Портою мира» занимает особое место. Воззрения автора не только воплощены здесь в системе тропов или риторических фигур, но и изложены в качестве более или менее последовательной доктрины. Причем доктрине этой, кажется, впервые развернутой Петровым, было суждено пережить породившие ее политические обстоятельства и теоретические дискуссии и на долгое время войти в государственный быт России.

Известие о заключении мира застало Петрова в Лондоне, где он находился в качестве воспитателя Г. И. Силова, по правдоподобному предположению И. Ф. Мартынова, молочного брата наследника престола Павла Петровича (см.: Мартынов 1979, 29–30; ср.: Кросс 1976; Кросс 1996, 249–253; Жуковская, рукопись). Вскоре Петрову и Силову пришло распоряжение Екатерины возвращаться в Россию. В ответном письме от 24 августа поэт поздравил императрицу с успешным окончанием войны, сообщил, что пока не нашел в себе достаточно вдохновения, чтобы сочинить на этот случай оду, и попросил позволения задержаться в Англии, чтобы «держать руку с пером ко столу до тех пор пригвожденну, пока дело не окончит» (Оболенский 1858, 528). Несколько позднее, 5 сентября, с аналогичной просьбой о продлении своего пребывания за границей обратился к Екатерине и воспитанник Петрова (Там же, 529–530).

Нет никаких сведений о реакции императрицы на эти ходатайства. Известно, что Силов скончался по пути домой, но точная дата его смерти не установлена. И. Ф. Мартынов обнаружил распоряжение Екатерины возместить Петрову расходы, связанные с похоронами Силова, датированное 7 мая 1776 г., и на этом основании предположил, что тот умер полутора-двумя месяцами раньше (Мартынов 1979, 30). Это, однако, совершенно неочевидно. Петров мог ждать причитающегося ему возмещения сколь угодно долго, а ряд его опубликованных писем дает серьезные основания заключить, что не позже осени 1775 г. он уже был в Петербурге (Петров 1841, 49–50; ср.: Шляпкин 1885, 394–395). Все же возможно, что некоторую отсрочку, по крайней мере до весны 1775 г., Петрову удалось получить. Даже если истолковывать ссылку на необходимость «держать руку с пером ко столу пригвожденну» как уловку, чтобы задержаться за границей, то все равно ясно, что ода была результатом длительной и напряженной работы, начатой в Лондоне и завершенной, скорее всего, по пути домой или уже в России. Посылая монархине экземпляр, Петров был вынужден извиняться за столь позднее поздравление (Шляпкин 1885, 393).