Ограничения совпали с теми, которые уже принял совет.
После заседания Каэл нашел меня в оранжерее. Я поливала лук водой, оставшейся после мытья посуды. Первые зеленые перья пробились из земли.
На нем была черная рубашка кузнеца и серые брюки. Без браслетов руки казались непривычно пустыми.
— Можно войти? — спросил он у двери.
— Она не заперта.
— Я спрашиваю не дверь.
— Можно.
Каэл остановился рядом с грядкой.
— Я свободен.
— Судья объяснила трижды.
— Пытаюсь понять.
— Начните с того, что теперь можете уйти с Саарой.
— И оставить имя в сосуде?
— Это ваша причина остаться, не моя власть.
— Именно.
Он посмотрел на мою правую руку.
— Болит?
— Меньше.
— Можно?
Я протянула ладонь. Каэл коснулся серой линии. Теперь между нами не было решетки и условия, которое могло исказить согласие.
— В прошлый раз мы остановились, — сказал он.
— Помню.
— Можно тебя поцеловать?
Он перешел на «ты» только в вопросе. Я могла исправить обращение, отступить или попросить время.
— Можно.
Поцелуй получился осторожным только в первое мгновение. Потом шесть лет его молчания и восемь лет моей привычки ждать чужого решения столкнулись без красивой меры. Я держала его за рубашку. Каэл не прижимал меня к стене и не перекрывал выход. Когда я отстранилась, он сразу отпустил.
— Это не благодарность за освобождение, — сказала я.
— Нет.
— И не обещание.
— Нет.