С рядом дополнений эти задачи были поставлены флоту в обновленной правительством в июне 1936 г. «Программе применения Вооруженных сил» и разработанном МГШ на ее основе оперативном плане на 1937 г.: изначально уничтожить корабельную группировку ТОФ в Приморье, на Северном Сахалине и Камчатке, авиационную группировку в Уссурийском крае, взять под контроль побережье советского Дальнего Востока, блокировать Корейский, Сангарский, Курильские проливы, пролив Лаперуза, а затем совместно с армией овладеть Владивостоком, Нижним Приамурьем, Северным Сахалином, бассейном реки Амур и при необходимости высадить десант в Авачинской бухте[42].
Поэтому основными задачами флотской разведки являлись изучение органов военного управления, корабельной и авиационной группировок ТОФ, его материально-технического обеспечения и мероприятий боевой подготовки, организации системы базирования, связи, береговой, противовоздушной обороны, состояния судостроительных и судоремонтных заводов на Дальнем Востоке, оценка планов модернизации и укрепления советского флота на Тихом океане. Попутно РУ МГШ вело непрерывный сбор информации о Рабоче-крестьянском Красном флоте (РККФ) в целом.
Состояние советского флота на Дальнем Востоке в 1922–1931 гг. было удручающим. После ухода японских экспедиционных войск из Приморья осенью 1922 г. в наследство советским властям практически не досталось боеспособных боевых кораблей, поскольку 24 октября командующий Сибирской флотилией контр-адмирал Г. К. Старк увел из Владивостока в корейский Гэндзан (Вонсан) и далее в Манилу 38 ее вымпелов.
В этой ситуации 17 ноября 1922 г. Реввоенсовет (РВС) СССР учредил должность начальника Морских сил Дальнего Востока с подчинением ему всех флотских формирований на Тихом океане и на Амуре. В состав МСДВ вошли Владивостокский морской отряд судов (1 эсминец «Бравый», 2 миноносца «Лазо» и «Потапенко», 1 посыльное судно), Амурская речная военная флотилия (5 канонерских лодок, 2 бронекатера, 1 посыльное судно), Владивостокский военно-морской порт (1 ледокол, 2 плавкрана, 3 катера), Служба наблюдения и связи, Владивостокская отдельная флотская рота. Численность личного состава МСДВ на 31 декабря 1922 г. составила 1424 чел.[43]
Боеспособность оставшихся кораблей была крайне низкой: для того, чтобы уничтожить белогвардейские отряды на Камчатке, в районах Охотска и Аяна, командование МСДВ было вынуждено мобилизовать в ноябре 1922 г. – мае 1923 г. в качестве вспомогательных крейсеров пароходы «Главком Уборевич», «Ставрополь», «Индигирка» (последний – без вооружения), а единственный действующий эсминец «Бравый» в 1923 г. был разоружен[44].
Кроме того, получившие серьезные повреждения во время Гражданской войны 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов Сибирской флотилии были уилизированы[45].
Все это вело к фактическому свертыванию деятельности советского флота на Дальневосточном морском театре. Приказом РВС СССР от 28 марта 1924 г. должность начальника МСДВ была совмещена с должностью командира Владивостокского порта, а функции упраздненного штаба Морских сил перешли к его мобилизационно-строевому отделу. 20 июня 1925 г. Владивостокский отряд в составе миноносцев «Лазо», «Потапенко», сторожевых кораблей «Воровский» и «Красный вымпел» был передан в оперативное подчинение Объединенного государственного политического управления (ОГПУ). Однако в сентябре того же года «Лазо» и «Потапенко» из-за большого износа механизмов и слабости корпусов были разоружены[46].
В итоге приказом РВС от 6 сентября 1926 г. МСДВ с 1 октября упразднялись, а все силы флота – 2 сторожевых корабля во Владивостоке, 6 канонерских лодок, 3 бронекатера и минный заградитель «Сильный» на Амуре – переподчинялись командующему Амурской речной флотилией, которая в сентябре 1927 г. стала именоваться Дальневосточной военной флотилией[47].
Об ухудшении ситуации в рассматриваемой сфере своевременно сообщали сотрудники госбезопасности. В частности, в августе 1928 г. начальник дальневосточного управления пограничной охраны и войск ОГПУ Н. В. Кондратьев по результатам проверки состояния работы Камчатского пограничного отряда докладывал, что т. н. сфера разграничения влияния северных границ фактически поделена между двумя внешнеполитическоми акторами: «Япония – все западное побережье Камчатского полуострова и восточное до залива Креста. Америка – северная часть Камчатки и все северное побережье до административных границ с Якутией»[48].
Аналогичная ситуация сложилась и с Владивостокской крепостью: из-за отсутствия у государства средств на содержание крепостных сооружений, вывоза подавляющей части орудий в 1915–1916 гг. на фронты Первой мировой войны, перераспределения остатков в 1923–1925 гг. между Кронштадтом и Севастополем, а также из-за приоритета в развитии железнодорожной артиллерии для обороны морского побережья, в 1920-х гг. она фактически перестала существовать. Лишь в 1929 г. во Владивостоке была сформирована 9-я артиллерийская бригада, для которой к 1931 г. строительными организациями армии были восстановлены 7 береговых батарей[49].
В связи с отсутствием непосредственной угрозы со стороны Японии в 1922–1931 гг. военно-политическое руководство СССР уделяло приоритетное внимание восстановлению морской мощи на Черном море и Балтике как наиболее вероятных театрах военных действий. Это накладывало отпечаток на принимавшиеся в 1924–1929 гг. кораблестроительные программы: основная доля средств в них ассигновалась на ввод в строй или ремонт боевых кораблей для Морских сил Черного моря (МСЧМ) и Морских сил Балтийского моря (МСБМ), в то время как для Дальнего Востока строительство кораблей класса «эсминец» и выше не планировалось вовсе. Только 13 июня 1930 г. Реввоенсовет СССР утвердил в дополнение к плану развития РККФ от 4 февраля 1929 г. постройку для Дальневосточной военной флотилии к 1933 г. 6 подводных лодок (ПЛ), 3 сторожевых кораблей и 24 торпедных катеров. В результате к началу 1932 г. Советский Союз располагал на Дальнем Востоке 2 сторожевыми кораблями, 4 мониторами, 4 канонерскими лодками, 1 гидроавиатранспортом, 1 минным заградителем и 3 бронекатерами, тогда как ВМФ Японии имел 10 линкоров, 3 авианосца, 27 тяжелых и легких крейсеров, 108 эсминцев и 67 подводных лодок, что было даже несколько меньше закрепленного в «Курсе национальной обороны империи» 1923 г. стандарта боевого состава флота на случай войны: 9 линкоров, 3 авианосца, 40 тяжелых и легких крейсеров, 16 флагманов дивизионов эсминцев и ПЛ, 144 эсминца, 80 субмарин[50].
Впрочем, реализовывать наступальные планы японские ВМС в то время не собирались, поскольку их среднегодовая штатная численность (примерно 80 000 чел.) и организация – 3 военно-морских района (Курэ, Сасэбо, Йокосука), которым подчинялись 5 ВМБ (Оминато, Чинхэ, Магун, Рёдзюн (Люйшунь), Майдзуру) и 4 флота (Объединенный, Учебный, 1-й экспедиционный (Центральный и Южный Китай), 2-й экспедиционный (Северный Китай)) – до февраля 1932 г. оставались неизменными. Хотя после т. н. маньчжурского инцидента был дополнительно образован 3-й флот, в дальнейшем ВМФ империи претерпели существенные изменения только после начала японо-китайской войны в 1937 г., когда для боевых действий на материке и в прибрежной морской зоне был сформирован Китайский флот[51].
В связи с малочисленностью и слабостью советских ВМС на Дальнем Востоке разведывательные органы японского флота действовали против них до 1935 г. крайне неактивно.
Еще с мая 1922 г. во Владивостоке для обеспечения безопасности японской колонии и вывода экспедиционных частей находился сторожевой корабль 1-го класса «Ниссин». После эвакуации императорских войск из города в командование кораблем 10 ноября 1922 г. вступил опытный разведчик, бывший ВМАТ в России капитан 1-го ранга Ситида Кэсаити, а 1 декабря 1922 г. в состав его экипажа были зачислены сотрудник РУ МГШ капитан 3-го ранга Минодзума Дзюндзи и переводчик Симада Мотомаро, с 1918 г. работавший по линии флотской разведки во Владивостоке. Вслед за возвращением корабля в порт приписки в начале 1923 г. Минодзума и Симада по приказу военно-морского министра от 30 марта остались во Владивостоке для работы там с нелегальных позиций под предлогом «изучения русского языка и знакомства с российской действительностью». По договоренности с МИД Минодзума поддерживал связь с МГШ через японское генеральное консульство[52]. Для решения ряда вопросов по созданию нового разведывательного аппарата с февраля по апрель 1923 г. во Владивостоке находился прикомандированный к командованию военно-морского района Йокосука бывший резидент МГШ во Франции и Болгарии (1919–1922) капитан 3-го ранга Кобаяси Соносукэ[53].
Основная задача Минодзумы заключалась в сборе информации о боевом составе и тактико-технических характеристиках кораблей МСДВ, личном составе, учреждениях и учебных заведениях ВМФ, состоянии крепостных сооружений Владивостока, дислокации частей Красной армии, военно-политической и социально-экономической обстановке в СССР. С целью расширения связей он по рекомендации капитана 1-го ранга Ситида поселился на квартире бывшего помощника командира Владивостокского военно-морского порта С. С. Носилова. Резидент завербовал председателя владивостокского отделения банка «Тёсэн гинко» Ито Нобуо, редактора местной английской газеты и ряд других лиц, успешно помогавших ему решать до февраля 1924 г. поставленные РУ МГШ задачи. Кроме того, работавший с Минодзумой переводчик Симада имел обширные связи среди местных жителей и часть из них использовал в качестве агентов для сбора интересующей военно-морскую разведку информации[54].
Однако после разоблачения Минодзумы советскими органами госбезопасности в феврале 1924 г., ареста и высылки за пределы СССР МГШ решил не восстанавливать владивостокскую резидентуру, а с 1926 г. стал регулярно направлять в краткосрочные командировки в Приморье, как правило, раз в полгода, офицеров разведки для оценки состояния крепостных укреплений и боевых кораблей МСДВ. Примечательно, что сначала советский Дальний Восток инспектировали начальники флотской разведки: так, в марте 1926 г. в Приморье и Китае побывали глава РУ МГШ контр-адмирал Накамура Рёдзо и прикомандированный к китайскому отделению капитан 3-го ранга Накахара Сабуро, а ровно через год Владивосток и Северную Маньчжурию посетили начальник Разведуправления контр-адмирал Ёнаи Мицумаса и прикомандированный к русскому отделению капитан 2-го ранга Коянаги Кисабуро. Впрочем, основная тяжесть агентурной работы ложилась на плечи руководителей советского направления флотской разведки: в августе 1927 г. Владивосток посетил начальник русского отделения капитан 2-го ранга Накадзима Киёнобу, который после двухдневного изучения обстановки в городе при содействии сотрудников дипломатического представительства выехал через Пограничную в Северную Маньчжурию, где в течение 3 недель продолжил вести сбор информации о нашей стране через местные японские военные миссии[55]. Однако основные сведения по Владивостокскому порту МГШ регулярно получал из японского генерального консульства.
3-е отделение также изыскивало возможности для организации агентурной разведки в Приморье с позиций Кореи, о чем свидетельствовало двухнедельное пребывание Накадзимы в сентябре 1926 г. в приграничном Сэйсине, имевшем прямое морское сообщение с Владивостоком[56]. Но решение о развертывании там резидентуры тогда так и не было принято, а информация о советском флоте поступала в МГШ от ранее организованного в Сэйсине разведпункта штаба Корейской армии и от Корейского генерал-губернаторства[57].
Другим источником сведений об обстановке на Дальневосточном морском театре и состоянии советского флота являлись доклады командиров эсминцев, несших с 1919 г. охранную службу у побережья Камчатки, и с 1929 г. – у южного побережья Приморья.
В первом случае ежегодно, с мая по сентябрь, командование ВМФ Японии направляло в Охотское и Берингово моря один из дивизионов эсминцев военно-морской базы Оминато в составе 4 боевых кораблей с задачей «охраны проживающих на Камчатке подданных империи» без права захода в трехмильную зону советских территориальных вод. На практике это означало обеспечение им беспрепятственного хищнического рыбного лова японскими судами и разрешение возникавших пограничных конфликтов[58].
Перед выходом в море командирам кораблей приказом по МГШ ставились задачи на разведку: так, несшие службу в 1928 г. эсминцы «Минэкадзэ», «Окикадзэ», «Савакадзэ» и «Якадзэ» 2-го дивизиона должны были собрать информацию о советском транспортном флоте на Камчатке, организации связи полуострова с европейской частью СССР и Японией, дислокации и деятельности частей морской пограничной охраны ОГПУ и подразделений рыбинспекции, работе местных предприятий прибрежного лова и судов-краболовов, социально-политической обстановке в регионе[59]. На время похода в состав управления дивизиона или экипажей эсминцев на правах командиров боевых частей зачислялись владевшие русским языком офицеры разведки: в ходе уже упомянутой службы 2-го дивизиона у побережья Камчатки весной – осенью 1928 г. в его походном штабе постоянно находились капитан-лейтенанты Накасэ Нобору и Ямагути Сутэдзи, которые исполняли обязанности переводчиков и отвечали за организацию судовой разведки.
Аналогичным образом с 1929 г. ежегодно с мая по август у южного побережья Приморского края охранную службу японских рыболовецких судов несли 3–4 эсминца одного из дивизионов военно-морской базы Чинхэ[60].
Достаточно благоприятная обстановка для разведывательной деятельности флота сложилась на Сахалине. После оккупации его северной части в ответ на уничтожение партизанским отрядом Я. И. Тряпицына японской колонии в Николаевске-на-Амуре в марте 1920 г., МГШ прикомандировал к специальному отряду охраны водного района 3-го флота в порту Александровск-Сахалинский своего офицера разведки, который занялся организацией агентурного аппарата на севере острова и в Нижнем Приамурье. С сентября 1924 г. по май 1925 г. за эту работу отвечал уже упоминавшийся капитан 3-го ранга Накадзима Киёнобу, продолживший после вывода оккупационных частей курировать советское направление в РУ МГШ. Офицеры флотской разведки и их доверенные лица с 1926 г. систематически выезжали на северосахалинские нефтепромыслы в составе инспекционных комиссий Военно-морского министерства Японии, взаимодействуя в решении специальных задач с сотрудниками консульств в Александровске-Сахалинском и Охе[61]. В 1929 г. 3-е отделение заручилось согласием на помощь в сборе разведывательной информации уполномоченного нефтедобывающей компании «Кита карафуто сэкию кабусики кайся» в Охе Наритоми Митимаса, находившегося там с июня 1928 г. по октябрь 1929 г.[62]
В дальнейшем решение этой задачи облегчалось тем обстоятельством, что, будучи подконтрольной флоту, компания часто назначала на должность управляющего охинской нефтедобычей кого-либо из офицеров запаса: например, капитана 1-го ранга Огава Дзютаро (1931–1932, 1935–1938, 1939–1941), контр-адмирала Катаяма Сэйдзи (1941–1942) или генерал-лейтенанта Сато Сёдзабуро (1942–1943). Кроме того, подробные сведения о военно-политической обстановке на севере острова и материке Разведуправление получало от капитанов нефтеналивных судов ВМФ, в 1925–1944 гг. регулярно загружавшихся нефтью в порту Оха[63].
Параллельно с организацией разведки на советском Дальнем Востоке МГШ в первой половине 1920-х гг. развернул в Европе еще два зарубежных разведаппарата для сбора информации о Морских силах Черного, Балтийского морей и РККФ в целом.
Первый орган был образован в Стамбуле под прикрытием военно-морского представительства Японии в международной комиссии по Черноморским проливам. В декабре 1923 г. резидентуру возглавил капитан 2-го ранга Тогари Токамото, и до весны 1931 г. ею последовательно руководили капитаны 3-го ранга Миура Сэйдзо (1924–1926), Ямамура Минору (1926–1928), Ямада Тосиё (1928–1929) и Икэда Дзин (1929–1931). Их деятельности способствовало то обстоятельство, что по условиям Лозаннской конвенции о проливах от 1923 г. Советский Союз ежегодно отчитывался о составе корабельной и авиационной группировок МСЧМ[64]. В связи с открытием 4 января 1926 г. японского консульства в Одессе задачи получения сведений о МСЧМ постепенно перешли к его персоналу, поэтому стамбульская резидентура в марте 1931 г. была упразднена, а сбором информации по Черноморскому флоту в интересах МГШ стали заниматься сотрудники одесской дипмиссии и направлявшиеся в краткосрочные командировки на Украину работники ВМАТ в Москве[65]. Стоит отметить, что в 1931–1934 гг. одесское консульство возглавлял Танака Бунъитиро, который в бытность младшим секретарем владивостокского генерального консульства (1911–1917) по соглашению между МГШ и МИД исполнял обязанности резидента флотской разведки.
Ядром второй резидентуры стал аппарат японского ВМАТ в России, который в мае 1918 г. переехал из Вологды в Стокгольм, а с июня 1920 г. под руководством капитана 2-го ранга Ёнаи Мицумаса обосновался в Варшаве. Ёнаи поддерживал тесный контакт с польской военной разведкой, но уже в ноябре 1921 г. перебрался в Берлин, оставив в Варшаве малоопытного капитан-лейтенанта Маэда Минору. Спустя полтора года, в июне 1923 г., атташат вернулся из Берлина в Варшаву и его руководителем стал специалист по советскому флоту капитан 2-го ранга Икэнака Кэнъити. Тем не менее в марте 1924 г. Икэнака под предлогом того, что в Польше трудно осваивать русский язык, убыл в Ригу, оставив в Варшаве вместо себя капитан-лейтенанта Накасэ Нобору. После установления дипломатических отношений с нашей страной в январе 1925 г. Икэнака и Накасэ стали военно-морским атташе и его помощником при японском посольстве в Москве[66].
По сложившейся практике на эти должности назначались только сотрудники советского направления РУ МГШ, как правило, прошедшие языковую подготовку в Токийской школе иностранных языков, окончившие командный факультет Военно-морского штабного колледжа и имевшие большой стаж корабельной службы[67]. Источниками информации для них были официальные поездки на ВМБ на Черном море и Балтике, публикации в советской печати, сведения от разведок Финляндии, Латвии, Эстонии и Польши. Японский военно-морской атташе, например, снабжал своего польского коллегу данными о корабельном составе и уровне боевой подготовки Черноморского флота, а тот делился доступными ему материалами: так, 5 мая 1932 г. капитан 2-го ранга Маэда Минору доложил в Токио сведения польского военного атташе майора Яна Ковалевского о строительстве на Балтийском заводе в Ленинграде 15 подводных лодок с помощью итальянских специалистов, а 15 августа сообщил полученную от него же достоверную информацию о переброске из европейской части в Сибирь 4 стрелковых дивизий[68].
В целом ВМАТ в СССР собирал в 1920–1930-е гг. сведения по широкому кругу вопросов, касавшихся не только РККФ, но и позиции советского руководства в отношении Японии и ведущих держав, военно-политической и социально-экономической обстановки в нашей стране, назначений и уровня подготовки высшего командного состава армии и флота, организации дальнего авиационного сообщения с зарубежными государствами и авиационных перелетов через Северный полюс, оказания помощи республиканской Испании во время Гражданской войны и т. д.[69]
Необходимо отметить, что залогом успешной работы военно-морской разведки Японии против СССР оставалось ее тесное взаимодействие с МИД. Как уже отмечалось, с 1892 г. по соглашению с флотом владивостокское генеральное консульство регулярно информировало его об обстановке в порту, прибытии и убытии боевых кораблей, мероприятиях боевой подготовки ТОФ, проводимых на Дальзаводе работах, состоянии аэродромной сети, численности морской авиации, дислокации сухопутных войск, организации береговой обороны в Приморье, черпая сведения из личных наблюдений сотрудников миссии, бесед с капитанами заходивших туда японских судов и сообщений агентов. Аналогичным образом данные о корабельном составе, мероприятиях боевой подготовки и перемещениях кораблей Амурской флотилии поступали в МГШ от японских консульств в Благовещенске, Хабаровске и от военной миссии в Сахаляне (Хэйхэ). Кроме того, военно-морская разведка Японии систематически получала информацию о советском флоте от консульств в Одессе, Новосибирске, Александровске-Сахалинском, Харбине, Цзяньдао, Маньчжоули и от посольства в Москве[70].
Немаловажно отметить и то, что РУ МГШ поддерживало тесную связь с коллегами из военной разведки. Оба разведывательных органа регулярно обменивались информацией, как по СССР, так и по всем остальным странам, а РУ МГШ включало в подготавливаемые информационные сводки для руководства Японии и нижестоящих штабов заслуживающие внимания сведения о Советском Союзе, которые исходили, например, от Квантунской армии или военного атташе в Польше. Более того, ежегодно утверждаемые оперативные планы МГШ и ГШ содержали пункт о том, что «армия и флот обязаны проводить взаимный обмен разведывательной информацией, имеющей в равной степени ключевое значение для них; разведывательная информация об обстановке на море должна доводиться до армии, в то время как решение об обмене с армией сведениями по другим вопросам принимается отдельно»[71].
[42] Там же. Бунко-Миядзаки-11 (C14061005400). Л. 0173; 9 Сонота-касумигасэки-20 (C14121175400). Л. 0108–0116.
[43] Березовский Н. Ю., Бережной С. С., Николаева З. В. Боевая летопись Военно-морского флота, 1917–1941. М.: Воениздат, 1992. С. 498, 518.
[44] Березовский Н. Ю., Бережной С. С., Николаева З. В. Боевая летопись Военно-морского флота, 1917–1941. М.: Воениздат, 1992. С. 519, 522.
[45] Там же. С. 519.
[46] Там же. С. 530–531.
[47] Там же. С. 551, 556.
[48] ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 46. Л. 270.
[49] Азаревич В. К. Владивостокская крепость в начале 1920-х гг.: от падения Белого Приморья до самоликвидации // Ойкумена. Регионоведческие исследования. 2023. № 4. С. 78–88.
[50] Боевая летопись Военно-морского флота, 1917–1941. С. 541–542, 553–554, 556, 566, 574; Архив НИИО МНО Японии. Бунко-Миядзаки-4 (C14061003200). Л. 0021–0022; Санкоёдзухё. Сёва 6 нэн 11 гацу хацука тёсэй = Справочные таблицы, подготовленные 20 ноября 1931 г. Токио: Кайгунсё, 1932. Таблица 1.
[51] Нихон рикукайгун сого дзитэн = Полная энциклопедия японской армии и флота. Токио: Токио дайгаку сюппанкай, 1991. С. 421–427, 440–446.
[52] Архив НИИО МНО Японии. T12–105-2988 (C08050880800). Л. 0439–0440, 0455–0456. Архив МИД Японии. 1.6.3.24.13.55 (B03051348000). Л. 0442, 0445–0446. Другое чтение фамилии Ситида – Хицуда.
[53] Архив НИИО МНО Японии. T12–105-2988 (C08050880700). Л. 0399–0400; Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 190.
[54] Показания Минодзума Дзюндзи. С. 183–184.
[55] Архив НИИО МНО Японии. S1–87–3440 (C09020010000). Л. 0997–0999; S2–89-3584 (C04015845100). Л. 0712–0713, 0716–0717; (C04015845300). Л. 0805; (C04015841500).
[56] Там же. S1–87-3440 (C09020012300). Л. 1103.
[57] Архив НИИО МНО Японии. T12–1-38 (C06031242300). Л. 1231–1232; T12–5-11 (C03022636700). Л. 1808–1809.
[58] Там же. S3–83-3713 (C04016246800). Л. 0033, 0035.
[59] Там же. S3–84-3714 (C04016249700). Л. 1027–1028.
[60] Архив НИИО МНО Японии. S4–75-3862 (C04021841300). Л. 0083–0084.
[61] Там же. S1–87-3440 (C09020011300). Л. 1061–1065; S3–105-3735 (C04016375700). Л. 1193–1194.
[62] Показания Минодзума Дзюндзи. С. 186.
[63] Подробнее, например, см.: Ткачёва Г. А., Тужилин С. В. «Трудно установить, кто является хозяином – мы или японцы». Японские концессии на советском Северном Сахалине в 1926–1944 гг.: нефть, уголь и… разведка // Военно-исторический журнал. 2021. № 12. С. 30–41.
[64] Архив МИД Японии. 2.3.1.0.5.152 (B06150492000). Л. 0115–0117; Архив НИИО МНО Японии. S5–58-3994 (C05021100900). Л. 0664; (C05021101200). Л. 0812; S5–59-3995 (C05021102200). Л. 1142; (C05021102700). Л. 1296–1297; (C05021103500). Л. 1698; S8–75-4515 (C05022725700). Л. 0092.
[65] Тамже. S8–90-4530 (C05022792900). Л. 0598–0602.
[66] Архив МИД Японии. T12–106-2989 (C08050882200). Л. 0893–0894; Архив МИД Японии. 6.1.6.1.2.003 (B16080429100). Л. 0442; 6.1.6.2.3.003 (B16080529900). Л. 0093. Икэнака прибыл в Москву 21 июня 1925 г. Впоследствии Ёнаи, Маэда и Накасэ возглавили военно-морскую разведку Японии.
[67] Нихон рикукайгун сого дзитэн. С. 164, 191, 216, 231, 435, 437.
[68] Архив НИИО МНО Японии. S7–41-4288 (C05022006700). Л. 0536, 0540; Majzner R. Wywiad morski II Rzeczypospolitej (1918–1939) // Prace Naukowe Akademii im. Jana Długosza w Częstochowie. 2016. T. XV. S. 215, 225.
[69] Архив НИИО МНО Японии. S7–41-4288 (C05022006700); S-20–76 (C11080566200). Л. 0917; Архив МИД Японии. A.4.6.1.ET/I1.2.001 (B02031219100). Л. 0062; A.6.0.0.1.12.1.1.001 (B02031539200). Л. 0458; A.6.5.0.1.002 (B02032124900). Л. 0095; A.6.5.0.1.6 (B02032124900). Л. 0095; (B02032153500). Л. 0415; E.4.9.0.1.005 (B09041993900). Л. 0186; (B09041994300). Л. 0331; F.1.10.0.4.10 (B10074798200). Л. 0125; (B10074797900). Л. 0088; F.1.10.0.13.001 (B10074845800). Л. 0076; F.1.10.0.13.002 (B10074850300). Л. 0038; (B10074858400). Л. 0509, 0512.
[70] Архив НИИО МНО Японии. S8–90-4530 (C05022793100). Л. 0607–0609; (C05022793900). Л. 0668–0670; (C05022795400). Л. 0751–0752; Бунко-Миядзаки-64 (C14061046300). Л. 0164–0169.
[71] Там же. 9 сонта-касумигасэки-13 (C14121167400). Л. 1262; 9 сонта-касумигасэки-19 (C14121174600). Л. 0074; Архив МИД Японии. A.6.0.0.1.4.001 (B02031504800). Л. 0354; РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 13. Л. 36–37.