Мои угрозы подействовали на Ланского лучше любого яда. Он глядел на меня через стол, и лицо его наливалось тёмным, дурным багрецом. Пухлая рука шарила по столешнице, комкая скатерть. Дыхание рвалось, со свистом, всё короче.
— Ты… — прохрипел он. — Да я тебя… В этом подвале…
И тут его лицо переменилось.
Багрец схлынул с него разом. Он не договорил.
Ланской покачнулся, хватанул ртом воздух раз, другой, но всё впустую. Как рыба на песке.
И повалился обратно в кресло, тяжело, всем телом.
В трактире стало тихо. Слышно было только, как храпит на полу Фаддей, как давятся двое других и как хрипит Ланской.
Скрипка в углу пискнула и оборвалась на полуноте. И все, кто был в этом подвале, уставились на меня. А таковых было много. И все они слышали наш разговор.
Все знали, что тут стряслось.
Но никто не решался что-либо предпринять.
И вышло так, что я был единственным человеком в этом подвале, способным удержать господина Ланского на этом свете.
Тот самый лекарь, которого он пять минут назад обещал прибить.
Признаться, такой выбор в мои планы не входил.
Но я знаю, что нужно делать.
Глава 25
— Всем стоять, где стоите! — прокричал я. — Представьте, какое вышло совпадение! Лекарем тут являюсь только я. Если больше никто не вызовется добровольцем, разумеется. Ему сейчас либо я помогу, либо никто!
Вывод один — надо помочь. А зачем?
Ответ очевиден. Дело ведь не в том, что он врагом мне приходится. Я, как лекарь… А точнее, как врач! Должен помочь ему.
Опять же, тот самый вопрос… Зачем?
Не только ради своих принципов, но и ради выгоды. Тут есть пересечение между двумя мотивациями. И если я сейчас помогу Ланскому, скорее всего, мне удастся переубедить его.
Лучше уж так. Иначе, если я проигнорирую его состояние, можно будет сказать, что я сам его убил. Хорошо ли это?
А чёрт его знает! Таких людей я не жалую. Но оказать помощь всё же хочу.
Я обошёл стол и взялся за Ланского. Первым делом усадил его прямо, откинул на спинку кресла, чтобы грудь раскрылась, и рванул тугой ворот. Пуговицы оторвались и разлетелись в разные стороны. Дышать стало легче, но ненамного, лицо его оставалось серым, губы сизыми.
Но самое главное — глаза. Залитые смертным ужасом, цеплялись за меня, как утопающий цепляется за весло. И это при том, что он меня обманывал. При том, что я выступил против него и разом ослабил всю его шайку.
Даже в такой ситуации человек надеется на помощь лекаря.
Ладно…
— Дверь настежь, — бросил я через плечо. — Обе откройте! Ему нужен воздух, а не ваши перегарные пары.
Кто-то метнулся исполнять. Я достал из правого кармана пузырёк с гофманскими каплями, отсчитал в чарку на палец воды и поднёс к губам своего главного на данный момент врага.
— Пейте. Мелкими глотками. И молчите. Ни слова, ни движения, покуда не отпустит. Гнев вас сейчас убьёт вернее всякого яда, — велел я. — Только попробуйте сейчас встрепенуться и решить меня атаковать. Сами же помрёте. И не стану лгать, я буду этому рад.
Он пил, давясь, и рука его, державшая мою руку поверх чарки, была холодной и мокрой. Страшный человек, хозяин этого подвала, гроза должников, сидел передо мной послушный, как дитя.