Огонь в печи за это время почти погас, и раздуть тлеющие угли оказалось сложнее, чем я ожидала. Дрова, что лежали рядом, были сыроваты, они дымили и никак не хотели разгораться. Огонь то вспыхивал ярким пламенем, то почти гас. Я потратила добрых полчаса, ругаясь под нос и отмахиваясь от едкого дыма, прежде чем добилась ровного, устойчивого пламени.
В мешочках на полке нашлась овсяная крупа и сушёные травы, в погребе под полом обнаружился кусок вяленого мяса, горшочек с мёдом и корнеплоды. Я нарезала мясо мелкими кусочками, добавила крупы и поставила варить густой, наваристый бульон. Для больного в жару это было самое подходящее питание – сытное, но лёгкое для желудка.
Киран так и не приходил в сознание. Я исправно поила его отварами каждые два часа. Жар то усиливался, заставляя больного метаться и стонать, то немного спадал, даря минуты покоя.
К середине дня я, наконец, управилась с основными делами и смогла присесть поесть. Бульон получился отличным – густым, ароматным, с насыщенным вкусом мяса и пряных трав. Я съела большую деревянную миску и почувствовала, как к телу возвращаются силы, а мысли проясняются.
После еды я села у маленького окна, прикрытого промасленной тканью вместо стекла, и прислушалась к звукам леса. Где-то в кронах перекликались птицы, шелестели листья под лёгким ветерком, мелодично журчал ручей. Но ни одного человеческого голоса. Старуха не только не возвращалась – становилось ясно, что она и не собирается возвращаться в ближайшие дни.
Воспоминания о её словах накануне вечером всплыли в памяти с новой ясностью: «Судьба сама всё решает за нас». Она знала. Знала, что уйдёт и оставит нас одних. Всё было задумано и спланировано, включая тот усыпляющий отвар с валерианой и маковыми каплями.
– Хитрая старая ведьма, – пробормотала я в пустоту избы. – Всё подстроила. Усыпила меня своим зельем.
Но жаловаться было некому. Реальность оставалась неизменной – я была одна в лесной глуши с раненым мужчиной, которого какая-то необъяснимая сила заставляла меня лечить и оберегать.
К вечеру жар у Кирана заметно спал. Он перестал метаться на топчане, дыхание стало более ровным и глубоким. Лицо, хотя и оставалось бледным, утратило нездоровый оттенок. Я осторожно напоила его разведённым тёплой водой бульоном – на этот раз он глотал послушно, почти не сопротивляясь, хотя глаза так и не открыл.
– Вот и хорошо, – прошептала я, поправляя на нём шерстяное одеяло. – Кризис прошёл. Поправляешься потихоньку.
Солнце садилось за верхушки сосен, и в избе быстро сгущались сумерки. Я зажгла толстую сальную свечу, которая нашлась на полке среди склянок с травами, и принялась готовиться к ночи. В лесу темнело быстро, и я не хотела возиться с огнём в полной темноте.
Заперев дверь на тяжёлый дубовый засов, я задумалась о том, где провести ночь. Вчера я спала на узкой лавке у стола, но тогда в избе была старуха, которая следила за состоянием больного. Сегодня я была совершенно одна, и мне необходимо находиться рядом с Кираном, чтобы услышать, если ему станет хуже или случится новый приступ жара.
Да и лавка была неудобной – узкой и короткой. Всю прошлую ночь я провела в беспокойной дрёме, то и дело просыпаясь от затёкших мышц и острой боли в пояснице. Повторять это мучение определённо не хотелось.
Я посмотрела на широкий топчан, где лежал Киран. Места на нём было вполне достаточно для двоих взрослых людей. Я осторожно легла на самый край топчана, как можно дальше от неподвижного тела Кирана. Оленьи шкуры под спиной были мягкими и удивительно тёплыми – несравненно удобнее жёсткой деревянной лавки.
Киран пошевелился во сне и медленно повернулся на бок лицом ко мне. Его дыхание стало ещё глубже и ровнее – несомненный признак того, что сон приносил исцеление. Рука расслабленно упала на постель совсем рядом с моей. В слабом красноватом свете углей я видела только смутные очертания его фигуры, но чувствовала тепло, исходящее от крепкого тела, слышала каждый вздох.
Было странно лежать так близко к нему. В замке между нами всегда сохранялась дистанция: он был могущественным господином, я – пленной дочерью врага. Даже когда Киран заходил в мои покои, пространство между нами оставалось наполненным напряжением, недоверием и плохо скрываемой враждебностью.
А здесь, в этой маленькой лесной избе, всё изменилось. Мы стали просто двумя людьми, нашедшими временное убежище. Я больше не была пленницей, он – тюремщиком. Остались только мужчина и женщина, связанные странной, непонятной судьбой.
Сон всё не приходил. Я ворочалась, искала удобное положение, но тревожные мысли не давали покоя. А что, если старуха не вернётся завтра? И послезавтра? Что, если Кирану внезапно станет хуже?
– Успокойся, – прошептала я сама себе. – Он идёт на поправку. Жар прошёл, рана заживает чисто. Всё будет хорошо.
Киран снова пошевелился во сне, на этот раз придвинувшись ко мне совсем близко. В слабом свете угольков его лицо казалось удивительно молодым и мирным. Исчезла привычная суровость и настороженность, разгладились жёсткие складки вокруг рта. Осталась только усталость и какая-то глубокая, затаённая печаль.
Повинуясь внезапному импульсу, я осторожно протянула руку и коснулась его лба. Кожа была прохладной, слегка влажной от здорового пота, но уже не горячей. Очень хорошо. Жар действительно отступил, и организм начал бороться с болезнью.
Под моим лёгким прикосновением Киран едва заметно улыбнулся во сне. Совсем слабая улыбка, которую можно было заметить только при очень внимательном взгляде. Но почему-то именно эта неосознанная реакция больнее всего сжала моё сердце.
– Поправляйся, – прошептала я, не убирая руки с его лба. – Поправляйся быстрее, чтобы я, наконец, смогла уйти и забыть всё это как страшный сон.
Глава 11
Ночь прошла в тревожной, рваной дрёме. Я то и дело просыпалась, прислушиваясь к дыханию Кирана и звукам ночного леса за тонкими стенами избы. Каждый шорох казался шагами преследователей, каждый ух совы – зловещим предзнаменованием. Я лежала на краю широкого топчана, стараясь держаться как можно дальше от него, но даже на расстоянии чувствовала жар, исходящий от его тела.
Утро встретило меня серым, безрадостным светом, пробивающимся сквозь единственное маленькое окошко. Я встала, чувствуя, как ноет каждая мышца. Сон на жёстких шкурах не принёс отдыха, а лишь усугубил усталость. Киран спал, его дыхание было ровным, но поверхностным. Лицо в утреннем полумраке казалось почти восковым, а тёмные круги под глазами делали его похожим на измученного юношу, а не на грозного лорда-воина.
Я тихонько подбросила поленьев в угасающую печь, раздула огонь и поставила на него котелок с водой для утреннего отвара. Руки двигались почти автоматически, выполняя указания, оставленные старухой: отмерить травы, залить кипятком, дать настояться. В этой простой, монотонной работе было что-то успокаивающее. Она отвлекала от мыслей, которые роились в голове, как встревоженные пчёлы.
Что я здесь делаю? Почему не ушла, когда был шанс? Почему спасаю своего врага, своего тюремщика? Ответ был прост и унизителен: потому что не смогла. Что-то внутри, какая-то глупая, иррациональная часть меня, которую моя предшественница презирала, не позволила мне оставить его умирать в лесу. Жалость? Ответственность за то, что я сама его ранила? Или что-то ещё, более глубокое и пугающее, в чём я боялась себе признаться?
Когда отвар был готов, я процедила его и остудила до нужной температуры. Киран всё ещё спал, и я решила, что сначала нужно сменить повязку. Развязывая вчерашние тряпки, я старалась не дышать. Рана выглядела не так страшно, как я опасалась. Покраснение вокруг неё спало, но края всё ещё были воспалёнными. Я осторожно промыла её тёплой водой с ромашкой, как учила ведунья, и наложила свежий слой зелёной мази. Он застонал во сне, когда я затягивала новую повязку, но глаз не открыл.
Закончив с перевязкой, я поняла, что мужчину нужно покормить. Бульон, сваренный вчера, остыл, и я поставила его разогреваться на край печи. Когда он стал тёплым, я присела на край топчана.