— Бажей? — я аж остановился.
Сосед поднял голову, прищурился и расплылся в улыбке.
— Господин Мейер? Вот так встреча! Хвала Богам за всё! — он весело засмеялся во весь голос. — А я, видишь, торгую помаленьку.
Чего на прилавке Бажея только не было: готовые к приготовлению пищи тушки птицы, ящики с яйцами, а в стороне — связки перьев и пуха.
— Перья-то зачем? — не удержался я.
— Что значит зачем? — Бажей почесал свой воспаленный нос. — Пух на перины, барыни столичные за него хорошо платят. Всё в дело пойдет.
Хозяйственный мужик, ничего не скажешь. Из всего умудряется выгоду выжать.
— Тебе чего надо-то? — Бажей уже перешёл к делу. — Цыплят возьми! — Он подтянул клетку, в которой пищали жёлтые комочки. — Несушки знатные вырастут, по два яйца в день будут нестись.
— Не, цыплят не надо, — покачал я головой. — Мне утята нужны.
— Утята? — Бажей удивлённо вскинул брови. — Это с чего вдруг? С курами-то проще.
— А мне утка милее, — усмехнулся я. — Мясо у неё жирное, сытное. Вот честно тебе скажу, Бажей, давно уже жареной утки с картошкой не ел.
И ведь я не соврал. С прошлой-то, городской жизни не пробовал. А желудок при одной мысли болезненно заурчал.
— А вы оказывается — гурман, господин Мейер! — Он отсмеялся и махнул рукой. — Ладно, есть у меня утята. Сколько брать будешь?
— Тридцать давай.
— Тридцать? — сосед оценивающе глянул на меня. — Ничего себе! — Бажей деловито принялся отлавливать утят из большого загона и стал пересаживать их в крепкую деревянную клетку. Жёлто-бурые комочки пищали и копошились. — Поставь им в клетку миску с водой — до участка далеко ехать. И зерна купи, дроблёного. Вон, у Захарихи в конце ряда возьмёшь, я у неё в последнее время беру.
Я расплатился и за зерном сходил к той самой Захарихе. Взял мешок дроблёнки. Ведь я пшеницу ещё не вырастил — нужно чем-то то птицу кормить. Утятам в клетку пристроил плошку с водой, чтоб не передохли по дороге. Птенцы тут же сунулись в неё клювами, забарахтались.
Дело сделано, теперь можно возвращаться домой. Я пошел в сторону телеги, прикидывая, где утят на участке поселить. Да и занять кого-нибудь это работой. Не будет же Радован ходить их на озеро пасти.
И тут на меня кто-то налетел.
Толчок был резкий, плечом в бок. Кто-то юркий пронёсся мимо, едва не сбив с ног. Я качнулся, чуть не выронил клетку, утята возмущённо заорали.
— Куда прёшь, балбес! — рявкнул я ему вслед.
Но фигура уже растворилась в толпе. Ни лица, ни роста толком не разглядел. Мелькнул серый капюшон, и всё. И тут меня будто холодной водой окатило.
Карманник!
Я тут же сунул свободную руку за пазуху, к кошелю. Сердце ёкнуло — обчистили, как пить дать, ловкач рыночный. Старый трюк: налететь, толкнуть, пока человек ошарашен и обшарить карманы.
Но пальцы нащупали кошель на месте. Целёхонький, тугой от монет.
Я нахмурился, выдохнул с облегчением — и тут же насторожился снова. Деньги на месте. А пальцы наткнулись на что-то лишнее. Бумага. Сложенный вчетверо лист, которого минуту назад в кармане не было.
Я медленно вытащил его. Опустил клетку с утятами на землю и развернул. Тот же самый почерк.
И не украл у меня вор ничего. Наоборот — подложил.
«Вижу, лекция прошла гладко. И граф был любезен, не так ли? Не обманывайся его любезностью. Сегодня он спас тебя от двух мелких шавок лишь потому, что приберёг для себя. Ты ему нужен живым. А вот с писарем твоим он обойдётся иначе. Поторопись домой, Войцех. Стража уже в пути».
Я стоял посреди гудящего рынка, сжимая в руке листок. Сразу после лекции. Эта неизвестная знала, что я был у графа. Знала, как всё прошло. Знала про Вернера с Корном, про то, что граф меня защитил. Знала даже про Радована и стражу.
Кто-то следил за мной всё это время. Был там, в поместье, видел всё своими глазами. И теперь подослал ко мне на рынке своего человека, чтобы сунуть это письмо в карман.