однажды, как хороший костюм, и с тех пор почти не снимала.
Он смотрел иначе.
Он смотрел так, как будто костюм его не интересовал. Как будто он видел что-то за ним.
Что-то, что я давно привыкла прятать даже от себя: усталость, одиночество, ту самую пустоту,
которую я называла спокойствием.
— Ты нужна живой.
Когда последний раз кто-то говорил мне что-то подобное? Я не могла вспомнить. Взяла лоток,
пошла дальше по коридору, к следующей палате, к следующей перевязке, к следующей задаче.
Но что-то изменилось. Он назвал меня Пышкой, и в этот раз это прозвучало не как дерзость.
Это прозвучало как имя. Мое имя — в его устах, в ночной тишине, тихо и
почти нежно.
Еще немного, и мне начнет это нравиться.
Глава 4
Лис
Не сплю уже третью ночь подряд.
Не потому что больно, боль я умею отключать, этому учат еще на первом году службы, и за
двадцать лет я отточил это умение до автоматизма. Боль — это просто сигнал. Информация. Ее
можно принять, зафиксировать и убрать на задний план, как убирают лишний шум во время
операции. Не слышишь — работаешь.
Не сплю по другой причине.
Потолок в этой палате белый, ровный и совершенно бессодержательный. Я изучил его за три дня
так подробно, как не изучал карты местности перед иными выходами.
Тонкая трещина у левого угла, похожая на реку на схематичном рисунке. Почти круглое, чуть
желтоватое пятно от старой протечки над окном. Лампа дневного света, которую выключают в
двадцать два ноль-ноль, после этого остается только уличный фонарь за окном, и тогда потолок
становится серым.
Лежу и смотрю в этот серый потолок. И думаю о Масловой. Это меня раздражает. Само по себе
то, что думаю.
Я не привык думать о женщинах так долго, подробно, возвращаясь снова и снова. Женщины в
моей жизни были, я не монах и никогда им не был. Но они занимали ровно столько места,