А потом он поцеловал меня, наши слезы смешались на языках, но соединили нас чем-то более сильным, чем мы когда-либо испытывали раньше. А когда он отстранился, убрал волосы с моего лица.
— Встреча с тобой — лучший подарок, который я когда-либо получал.
— Я тоже, — прошептала я.
Мы долго стояли так, обнявшись, а потом Кольт наконец нарушил молчание.
— Я должен пойти и исправить ситуацию с Эм.
— Иди. — Я задержалась еще на мгновение и отпустила его. — Я приду через минутку.
Кольт заколебался, и я толкнула его в сторону дома.
— Иди, или я скажу Трею, что ты влюбленный дурак.
Кольт покачал головой, но ухмыльнулся и побежал к дому.
Я смотрела ему вслед даже после того, как он скрылся внутри. Страх все еще оставался — часть моего сердца билась вне моего тела. Мне стало немного не по себе от этой мысли. Но я не позволила ей победить. Потому что за нашу с Кольтом любовь всегда стоило бороться.
Я вытащила телефон из кармана. Пальцы так и чесались от желания набрать сообщение сестре, чтобы сказать ей, что я ее люблю. Это выбило меня из колеи. Ведь такое желание возникало каждый раз, когда случалось что-то важное. Иногда я набирала сообщение, просто чтобы представить, что оно каким-то образом дойдет до нее.
Ветер усилился, листья вокруг меня зашуршали, но что-то в воздухе изменилось. Это был даже не звук, а ощущение. Я повернулась, ища источник. Но была недостаточно быстра.
Что-то ударило меня в бок, и меня пронзила жгучая боль. Я начала падать на землю, зрение затуманилось, но что-то подхватило меня. Нет, ни что-то, а кто-то.
Сильные руки рывком подняли меня и потащили назад.
— Я должен был догадаться, что ты не такая особенная, как твоя сестра. Просто шлюха, как и все остальные.
ГЛАВА 48
КОЛЬТ
Я вошел в дом, в котором вырос. С годами его запах немного изменился: теперь в нем чувствовалась сирень — аромат, который предпочитала Эмерсон. Но корни его остались прежними. Я не мог дать этому название, знал только, что так пахнет дом.
Проходя через кухню, я собрался с духом. Бурлящие во мне эмоции были почти невыносимы. Боль от всего, что пережила Эмерсон, и радость от всего, что дала мне Ридли, слились воедино, что только усиливало и то, и другое.
Но такова была жизнь. Не может быть настоящего счастья без горя, удовольствия без боли. Каждое из них заставляло нас узнавать друг друга в равной степени.
Завернув за угол, я обнаружил, что Эмерсон стоит в гостиной одна, обхватив себя руками вокруг талии, словно пытаясь держать себя в руках, глядя на картину. Я знал, что это одна из ее собственных картин. Любимая.
Это был пейзаж с видом на озеро, на берегу которого теперь стоял мой дом. Он был написан по воспоминаниям и фотографиям. Холст был выполнен в основном в темно-фиолетовых, синих и зеленых тонах, а два верхних угла были усеяны звездами. Но солнце только начинало подниматься над горизонтом, освещая центр картины.
Надежда.
Теперь я видел это более отчетливо, как и все работы Эмерсон — она рисовала их для себя, создавая, когда мир украл так много.
— Эм, — позвал я хриплым голосом.
Она повернулась, не быстро, но и не заторможено — размеренно, словно вся тяжесть мира легла на ее плечи. Сестра уже не плакала, но глаза были красными и опухшими.
— Где Трей? — спросил я.
Эмерсон сглотнула, ее пальцы впились в бока.
— Я сказала ему, что мне нужна минутка. Он вышел на улицу, чтобы ответить на звонок.
Я рассеянно кивнул, ощущая пустоту комнаты и отсутствие отвлекающих факторов.