Театры Картон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Потому что по причинам, которые остаются неясными, душевная боль от слов, произнесённых с нежностью во время звучания невидимой виолончели невероятна, и намного превосходит ту, если бы тот же виолончелист был бы в поле зрения или тот же актёр не говорил, а пел.

Говорят, что музыка — самый ценный из всех звуков. Это дерзкое, но верное утверждение. Действительно, почти каждый звук в мире, от шёпота до какофонии, достаётся нам бесплатно, тогда как «четвертьчасовое оркестровое исполнение» или «минута виртуоза», говорят, стоят астрономических денег.

Впрочем, «астрономический» здесь следует употреблять чисто иронически, потому что никто кроме как звёзды, не позволяет бесплатно видеть себя людям без средств или даже крыши над головой!

Что любопытно и приводит в замешательство, так это странная и изменчивая шкала, по которой в театральном мире выстраивают эти дорогостоящие звуки, именуемые музыкой.

Для певцов высота голоса играет решающую роль.

Рис. 28 Тенор

Тенор, достигающий нот фа и соль-диез, будет зарабатывать в среднем от франка семидесяти пяти до двух франков пятидесяти за ноту, чисто исполненные, одна за другой. Но если он может брать высокие ноты до и ре пятой октавы, имея хорошего импресарио, он сможет получить до четырехсот, пятисот франков.

Судя по описанию этих вокальных диапазонов, можно подумать, что высокие ноты приятнее слушать, чем низкие. Но если бы это было так, люди, у которых есть пианино, проводили бы дни, играя короткие мелодии на крайнем правом краю клавиатуры, и никого бы это не волновало. Ведь так?

Итак, причина таких цен в том, что гортани, издающие высокие ноты до-диез и ре, встречаются редко, и люди часто предпочитают редкое красивому, потому что такой выбор гораздо проще.

Если бы завтра задорого выставили на продажу вывезенную из Океании зелёную птицу с клювом буравчиком, уродливую на вид, совершенно тупую и, к тому же, не более съедобную, чем щётка для одежды, но существующую всего в пяти-шести экземплярах на всём земном шаре, покупатели дрались бы за то, чтобы приблизиться к ней.

Водитель, который по дороге извергает тысячу ругательств и не обращающий ни малейшего внимания на стадо четвероногих овечек, преграждающих ему путь, остановится на площади первой деревни и, с франком в руке, поспешит к ярмарочному бараку, где работник разрешит ему посмотреть на ужасно апатичного барана с пятью ногами за низкой оградой (обычно поддельного).

Режиссёры настолько хорошо осведомлены об этом повальном увлечении пятиногими представителями домашнего скота, что именно их зоологическими именами они цинично называют самых прославленных из нас!

Поэтому, когда судьба сведёт с большой звездой, окружённой поклонниками и осыпанной преувеличенными похвалами, не испытывайте никаких опасений при выборе хвалебных слов, способных соперничать с самыми помпезными заявлениями и самыми пышными цветами. Сдержанно поцелуйте кончики её красивых малиновых ногтей и просто скажите ей:

— Ах! Мадам! Вы можете гордиться тем, что вы настоящая пятиногая овца!

Вот увидите, она будет довольна!

Во времена «немого»

В те средневековые времена никто не знал, что однажды оно заговорит, поэтому его просто называли «кино».

Слово «кино», которое впоследствии вошло в обиход, казалось тяжеловесным, исполненным нарочитой вульгарности, камеру называли аппаратом, а «кинематографистов» ещё не было.

Термины, которые мы сейчас используем для обозначения основ этого искусства, получившего название седьмого, со временем уйдут в небытие.

Самое незначительное упоминание о завтрашнем фильме в отраслевой газете через тридцать пять месяцев превратится в архаизм. А звёзды, которые нас восхищают, будут казаться, если их покажут, неестественными до безумия или застывшими во льду, разрисованными кистью или поблекшими, как сны, в соответствии с условностями актёрской и гримёрной техники, действовавшими в то время.

Потому что искусство кинематографии связано с механикой и её неумолимым прогрессом, и развивается одновременно с ним. Вслед за ними и её словарь, причём с головокружительной быстротой.

Когда говорят о великих достижениях кинематографа конца 20-х годов, эту эпоху стало принято называть «Последними днями немого». Это был расцвет акцентированного, отрывистого движения и тысячекратно преувеличенного внимания к мелочам. Если автор хотел привлечь ваше внимание к несчастьям падшей из-за несчастной любви женщины, на экране перед вами расстилались гигантские «натюрморты», хорошо детализированные — недопитый стакан с алкоголем, выдвижной ящик с содержимым в полном беспорядке, порванная перчатка, свидетельство крайней бедности, и портрет неверного, парящий над всем этим. Ослепительные горные вершины, бушующее море, бескрайние просторы пустыни и поездки верхом в фотогеничной пыли Дикого Запада чередовались с тончайшими нюансами улыбки, глазом, показанным через увеличительное стекло, или рукой, размером со сторожевую будку, украдкой вытирающей сорокасантиметровую слезу!

В очарованном радостном воспоминании, хранимом зрителями (не без оснований!), единодушно забывается одна довольно забавная деталь — все персонажи, резвящиеся на экранах того времени, очаровательные призраки, питавшие наши мечты, являвшиеся к нам отовсюду, были отмечены только их физическим изяществом. Ни один из их голосов не доносился до нашего слуха, и всё же они не переставали рассказывать друг другу тысячу историй, шевеля губами, как одержимые.

Время от времени печатными буквами всплывала одна из осмысленных фраз. Например, человек с лицом убийцы, вопя, в полной тишине тряс женщину за плечи, волочил её за волосы, душил до полусмерти, показывал ей нож, а на коленкоровом экране белым по чёрному можно было прочитать: «Я больше не могу сдерживаться» (начинаешь сомневаться в состоянии рассудка).

В других случаях удлинённые тексты заменяли неудавшиеся сцены. Можно было увидеть даму с пером, весело произносящую слово, явно состоящее из трёх слогов, следом шли соответствующие титры: «Конечно, монсеньор, после того, как он выбил дверь в ламповой мастерской, негодяй, должно быть, вернулся...» (и т. д.).

К концу этого периода авторы текстов, обрадованные открывшейся возможностью для их литературы, настолько заполонили зрелище диалогами, что создавалось впечатление чтения романа-фельетона, украшенного скупыми картинками!

Но вернёмся к гораздо более раннему периоду. Я хотела вам сказать, что он был для нас выразительным и непосредственным. К тем ранним годам «движущихся фотографий», которые обычно называют «Героическими временами немого».

Почему героические? Возможно потому, что требовалась определённая физическая смелость, чтобы на рассвете мчаться в замёрзшие пригороды, запрыгивать в трамваи, идущие по незнакомым линиям, переодеваться в руинах, мыться под краном в заводском коридоре и курсировать по Венсену в костюме тореадора.