— Они, они, — кричал не видящему перед собой королю Август, — сдаются. СДАЮТСЯ!
— Кто, — ожил Густав, — русские?
— Померанцы, Ваше Величество, — рубанул зло штаб-адъютант.
— Что… — вырвался монарший хрип.
— И финны, — резко сказал Армфельт.
Предатели!
Густав сел.
Бежать?
Куда⁈
Ни бронеходов, да и, похоже, и верных полков у него нет.
Русские победили. Ему нечем играть больше.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 августа 1784 года.
Как же хорошо вернуться с войны!
Гибкое женское тело призывно изогнулось под мою благодарную любящую ладонь. Моё счастье проснулось.
Страстный поцелуй.
Горячее:
— Liebling, guten Morgen! Mein lieberund geliebter Ehemann…
Шепчу:
— Möchte meine liebe Kaiserin Helen etwas?
— Süßer.
— Ein Minx.
— Willst du es wiederholen?
— Will.
Ну, мы и повторили. Хелен, она же Елена Прекрасная, после бурной ночи, снова была в ударе и в настроении. Соскучилась. Почему-то немецкий у неё вызывал какие-то эротические ассоциации, и в постели она нередко переходила на дойч. Уж не знаю, какие там у неё фантазии, но факт остаётся фактом — почему-то в кровати мы чаще всего говорили на немецком.
Ей было всё равно на каком языке говорить. Мне, так тем более.
В конце концов, она ведь Кайзерин Хелен, не так ли?
Впрочем, возможно, немецкий у неё ассоциируется именно со мной, с её фантазиями и желаниями, ведь, если верить ей (а я верю) юная влюблённость была полна чувств, эмоций и фантазий. Может язык был для неё подсознательным символом близости ко мне. Не знаю. Я не Зигмунд Фрейд.
В конце концов, немецкий — основной язык русской аристократии в Петербурге. А, может, для неё это воспоминания самого глубокого детства, когда юная Леночка радостно встречала меня у себя в доме. Дядь Петь пришёл. Будет всё радостно, здорово и хорошо. Будет подарок! Расскажет удивительные истории или сказки. Дядь Петь — хороший!
Отдышавшись после очередного вдумчиво-вкусного марафона, спрашиваю:
— Tee oder Kaffee ins Bett?