Харальд подошел ближе, его взгляд стал пристальным, оценивающим, как у военачальника, инспектирующего бойца после ранения.
— Силы возвращаются?
— Возвращаются, — уверенно ответил Торвальд. — Рука слушается, ноги держат. Еще день-другой — и я смогу держать меч. Не для битвы пока что, — он хрипло рассмеялся, — но чтобы не опозориться перед твоими берсерками.
— Торвальд, — голос Харальда был ровным, но в нем звучал не приказ, а совет, — не торопи события. Рана была тяжелой. Твоя сила нам еще понадобится целиком, а не наполовину.
Потом он повернул ко мне, мне достался тот же пронзительный аналитический взгляд.
— Он ест?
— Да, — кивнула я, смущенно опуская глаза к пустой чашке в руках. — Похлебку, хлеб. Старается.
— Спокойно ли спит?
— Все реже стонет по ночам, — вдруг я смутилась, сама не ожидая от себя этого. — Мне Фрида сказала, — уточнила я и вдруг осознала, как пристально я за ним наблюдала. Эти подробности отложились сами собой, без усилий.
Харальд лишь кивнул, принимая эту информацию к сведению.
Решив, что их разговор переходит к делам, которые меня не касаются, я тихо сказала:
— Я пойду.
Я сделала шаг к двери, ожидая, что Харальд останется. Но, к моему удивлению, он развернулся и двинулся следом за мной.
— Я провожу тебя, — произнес он просто, как нечто само собой разумеющееся.
— Но… вам же нужно поговорить с Торвальдом, — возразила я, задерживаясь в дверном проеме.
— Мы поговорили, — ответил Харальд, и в его тоне не было места для возражения. — Остальное подождет. Ульф!
Из полумрака коридора, как тень, материализовался верный воин. Он молча встал у дверей в покои Торвальда, приняв пост. Охрана на месте. Все учтено.
И снова мы пошли по коридорам — он чуть впереди, я следом. Молчание между нами на этот раз не было тягостным. Оно было… привычным.
Уже подходя к моим покоям, он неожиданно сказал, глядя прямо перед собой:
— Ты хорошо справилась. С уходом. Не ожидал такого от дочери ярла.
Первое, что я почувствовала, — это тепло в груди от похвалы, но затем я осознала все, что он сказал, и это тепло развеялось, оставив лишь холод. Он считает меня избалованной дочерью ярла, которая отказала другому ярлу, из-за чего на ее селение обрушились беды.
— Это несложно, — пробормотала я. — Просто делать то, что нужно, — я поджала губы и постаралась ничем не выдать себя и своей обиды.
— Именно в этом и есть сложность, Гертруда, — он бросил на меня короткий тяжелый взгляд. — Видеть, что нужно, и делать это. Не все на это способны. Многие видят лишь то, что хотят видеть.
Мой взгляд, должно быть, говорил больше, чем слова, потому что Харальд, уже собравшийся развернуться, внезапно замер. Его брови чуть приподнялись.
— Ты чем-то недовольна, Гертруда? — Вопрос был прямой, как удар меча. Он не спрашивал «что случилось», он констатировал факт моего «недовольства». Я потупилась, сжимая в руках складки своего простого платья.
— Ничего. Просто… твое «не ожидал такого от дочери ярла». Оно звучит как упрек.
Он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд стал еще тяжелее, изучающим.
— Это не упрек. Это факт, — сказал он наконец, и в его голосе впервые зазвучала легкая, почти неуловимая затрудненность. — Я знаю твоего отца. Гордого, сурового человека. Он растил тебя в злате и достатке, берег как самый ценный свой талисман для будущего союза. Я… не ожидал увидеть тебя у постели раненого с чашкой отвара и лечебными мазями в руках. Для этого есть служанки.
В его словах не было зла. Была та же самая, слегка отстраненная логика воина и правителя. И от этого стало еще больнее.
— Значит, ты думал, что я просто избалованная безделушка? Которая из-за своего каприза навлекла беду на целое селение? — вырвалось у меня, и голос задрожал, выдав всю горечь, что копилась все эти дни.