– Для него съездить в Мекку – как для нас с тобой сходить в магазин.
– Я слышал, ты его прямой наместник?
– В той мере, в какой я этого достоин.
– Ты уполномочен действовать от его имени?
– Не тебе спрашивать об этом.
– Прости мое невежество, брат. Он говорит твоими устами?
– Если захочет.
– Может ли человек, который не…
– Довольно вопросов.
– Последний вопрос…
– Вот твой пенициллин, – прервал я. – Проглоти и ступай. Палатка не место для таких бесед.
Стукач смотрел на микстуру с недоверием, неуместным для потенциального вершителя великих дел. Впрочем, не исключено, что он ожидал укола и теперь досадовал об упущенном случае продемонстрировать отвагу перед иглой. Вкус ему, однако, понравился, и он с удовольствием принял две столовые ложки. Я за компанию тоже принял две ложки: никогда не знаешь, что случится на нгоме.
– Если у лекарства такой приятный вкус, разве оно может быть сильным, брат?
– Сам Великий Маниту использует это лекарство.
– Да свершится воля Аллаха. Когда мне принять остальное?
– Утром, как проснешься. Если ночью не сможешь спать, соси леденцы.
– Я чувствую себя гораздо лучше, брат.
– Иди присмотри за Вдовой.
– Иду.
Все это время снаружи доносились грохот барабанов, звон колокольчиков и резкие звуки свистков. Мне по-прежнему не хотелось танцевать, настроение не дозрело, и, когда ушел Стукач, я сделал себе джин с кампари, добавив немного содовой из сифона. Мне верилось, что в совокупности с двумя ложками пенициллина это возымеет должный эффект, пускай не основанный на чистой науке.
Эксперимент прошел удачно, барабанный гул сделался отчетливее. Я прислушался, стараясь определить, изменился ли тембр свистков, и пришел к выводу, что не изменился. Посчитав такой результат положительным, я достал из бурдюка холодную кварту пива и вернулся к танцующим. Моим жестяным барабаном уже кто-то завладел, и я праздно уселся под деревом, где меня и отыскал дружище Тони.
Тони был прекрасным человеком и одним из моих лучших друзей. В танковых войсках он дослужился до сержанта, показав себя храбрым и умелым бойцом. Тони был если не единственным масаи в британской армии, то уж точно единственным сержантом-масаи. Он работал в охотоведческом хозяйстве под началом Джи-Си, что служило предметом моей постоянной зависти: Джи-Си всегда везло с людьми. Тони был отличным механиком, надежным работником, никогда не унывал, отлично говорил по-английски, по-масайски, немного на языке чагга и камба и, естественно, на суахили. По виду он совсем не был похож на масаи: коротконогий, широкогрудый, с мускулистой шеей и крепкими руками. Я обучил его боксу, и мы часто спарринговали.
– Отличная нгома, сар, – сказал Тони.
– Да, – согласился я. – Танцевать не будешь?
– Нет, сар. Это нгома для вакамба.
Егеря как раз начали очень сложный танец, и девушки присоединились к ним, совершая интенсивные совокупительные движения.
– Здесь много красивых девчонок. Какая тебе нравится, Тони?
– А вам, сар?
– Не могу решить. По крайней мере четыре очень хороши.
– Но одна лучше всех. Понимаете, о ком я?