– Ты действительно счастлива там? — его голос звучит хрипло, а я теряюсь от смены темы. Несколько секунд молчу.
– Да! — лгу я, слишком громко. – Очень! Никаких маршалов, никаких приказов, никаких... — мой голос срывается, «никаких игр с моими чувствами».
Тишина. Долгая, тяжёлая. Он смотрит на меня так, будто пытается разглядеть что-то за моими словами. Я скрещиваю руки на груди — инстинктивно, защищая то, о чём он даже не догадывается.
– Как хочешь, — наконец говорит он, и в его голосе появляется знакомая ледяная нотка. – Но если передумаешь...
– Не передумаю, — резко прерываю я. – Прощай, Кир.
Голограмма гаснет, прежде чем он успевает что-то ответить. Комната наполняется тишиной, такой громкой после этого разговора. Я медленно сползаю на пол, обхватываю колени и закрываю лицо руками.
Ты правильно всё сделала. Он не изменился и не изменится. Он просто не умеет по-другому.
Но почему тогда в груди такая пустота? Почему пальцы сами тянутся к чипу, чтобы перезвонить?
Я резко встаю и иду на кухню. Наливаю стакан воды дрожащими руками.
– Всё правильно, — шепчу себе. – Для ребёнка нужно стабильное окружение. Без скандалов, без эмоциональных американских горок. Без него. Да и какой из него отец?
А перед глазами мгновенно рисуется картинка, Кир держит на руках темноволосого мальчишку трёх лет. Они смеются. И это просто завораживает. Откуда пришло это? Не знаю. Но картинка такая яркая и живая, и от неё ещё больнее. Ведь этого никогда не будет. Кир ведь даже улыбаться искренне и по-доброму не умеет.
Я резко открываю глаза и, не рассчитав силы, резко ставлю стакан в раковину. Он разбивается с громким звоном.
«Нет. Хватит. Всё кончено».
Но даже когда я начинаю убирать осколки, в голове звучит его голос: «Прилетай на Бейрос».
И самое страшное — часть меня действительно хочет это сделать. Надежда всё ещё теплится, что он может измениться.
Он изменится? Ха, – тут же с издёвкой шепчет мой внутренний голос.– Как будто люди вроде Кира вообще способны меняться.
Только не он.
Я медленно сползаю на пол, обхватываю живот руками и, наконец, позволяю себе разрыдаться. Настоящим, горьким, некрасивым плачем.
(Бейрос. Кир)
Голограмма гаснет, оставляя меня в пустоте комнаты. Я сижу, уставившись в потолок, её слова всё ещё звонят в ушах: «Ты мёртвый внутри».
Бутылка бейросского виски стоит нетронутой на столе. Раньше я бы уже опустошил её. Но сейчас... Сейчас даже алкоголь не заглушит эту пустоту.
Впервые в жизни я ничего не могу контролировать.
Я резко встаю и начинаю шагать по комнате. Она права. Совершенно права. Я вёл себя как последний ублюдок. Вышвырнул её, а теперь приполз обратно, ожидая, что она бросится мне в объятия? Простит. Ну да. Другая бы простила. Но это ведь не другая, это Саша – землянка из прошлого. Девушка с характером.
Но и я не готов смириться.
Снова шагаю до окна, разворачиваюсь и иду к кровати. Комната кажется клеткой. Будущее без её смеха, без её счастливых глаз, без её упрямства — кажется просто серым и плоским. Пустота. Холод.
«Чёрт!»
Кулак обрушивается на столик, и дерево трескается под ударом. Боль пронзает костяшки, но я почти не чувствую её.
Раздражение накатывает волной.
Я всегда. Всегда добивался своего. Никогда не отступал. Когда в академии говорили, что я никогда не стану маршалом — стал. Когда враги клялись уничтожить — уничтожал первым.
А теперь какая-то землянка...